Коты-воители. Мир после войны.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Коты-воители. Мир после войны. » Эть! » Эть в квадрате


Эть в квадрате

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Ну, сопсно... это я. Повторять уже сказанное снова и снова не имею ни малейшего желания. Читайте, да.

0

2

Тот, кто на самом деле побеждает героев
Винсент изловчился и пронзил противника мечом где-то, как он надеялся, в районе сердца или хотя бы легких, для верности пару раз провернув свое грозное оружие. С торжествующим и очень геройским возгласом он отскочил и приготовился, величественно возвышаясь над поверженным врагом, сказать торжественную, отдающую приятным пафосом речь. В том, что враг был повержен, даже у него, самокритичного, не оставалось ровно никаких сомнений.
Но только тот, видать, об этом не знал и поэтому повел себя крайне невежливо. Не стал ни падать, ни истекать кровью, ни вызывать демонов в последние минуты своей темной жизни. А лишь лучезарно улыбался.
- Знаешь, а ты крут. Неплохо машешь этой штукой, – с этими словами вероятный враг осторожно коснулся пальцем острия меча.
Винсент оторопел.
- Я тебя убил, – процедил он сквозь зубы. Еще не хватало, чтобы всякие мертвяки вот так запросто с ним разговаривали.
На лице незнакомца отобразилось сначала удивление, а потом – праведное огорчение. Казалось, что если он пониже наклонит голову, то сможет любоваться пейзажем сзади прямо сквозь собственную грудную клетку.
- Вот черт, - огорченно заметил «убитый» - Рубашка была новая. Да и вообще. Ты подождать не мог? Я тут ходил, на птичек смотрел. Никого не трогал. А ты... Ну да ничего не поделаешь. Придется умирать.
Отряхнув землю от травинок и жучков, он демонстративно сел, скрестив ноги. Винсент хотел было плюнуть и уйти, вполне справедливо полагая, что люди с искусственно сделанными дырками в теле долго не живут. Ведь он был героем. Еще куча мест в мире нуждалась в его спасении. Слишком долго оставаться рядом с одной спасенной деревней было бы непозволительной роскошью.
Но не успел герой повернуться и сделать пару шагов, как был остановлен обиженным возгласом.
- Эй, а ты-то куда? Мне одному скучно будет умирать. И ты еще должен будешь потом меня закопать поглубже. С чесноком и всякими другими ритуалами. А то мало ли, воскресну и буду дальше безобразия чинить? Оставайся давай!
Винсент замешкался.
- Ну, еще ты можешь меня добить, - кротко и как будто невзначай подсказал сидящий на земле, доверчиво глядя на него сверху вниз.
Но Винсент был благороден. И лежачих – ну ладно, сидячих – не бил. Похоже, выбора у него не оставалось...

… День начал клониться к закату. Незнакомец удобно устроился на земле, подперев белокурую голову ладонью. Винсент нервно барабанил пальцами по колену. Точнее, по кольчужному наколеннику. Громкого звука не получалось, потому что кольчужную перчатку он снял еще пару часов назад.
- Мне ску-учно, - с жутко невинным видом промолвил блондин уже не в первый раз, и это явно не сулило ничего хорошего. – А расскажи мне сказку, а?
Воин заскрипел зубами. Он уже успел сотню раз пожалеть о содеянном. Кто мешал ему просто вырубить этого парня ударом по голове и оставить его мирно лежащим в ближайшем лесу? Но теперь было уже поздно размышлять, потому что совесть не позволяла ему уйти – даже несмотря на то, что пришлось весь день выслушивать радостную болтовню безбожно лыбящегося предполагаемого бывшего противника.
- Я начинаю тебя ненавидеть, - устало предупредил он, удивляясь глупости собственного положения. – Ты просто мной пользуешься. Но ты, похоже, знаешь, что делаешь... Вот черт! - в своих рассуждениях Винсент зашел в тупик. Ведь и не придерешься - с его-то профессиональной точки зрения. Он вздохнул и начал рассказ. - Однажды, очень давно…

- Ты бы меня хоть накормил. А то устал я с тобой весь день сидеть. И вообще, меня дома ждут…
Солнце уже почти село, оставшись узкой полоской над горизонтом.
Рассказ о детстве многочисленных друзей «умирающего», зачастую длинном, запутанном и в меру трагичном, пошатнул и так уже некрепкое самообладание героя, а вот заявление о том, что он еще и обязан за свой счет кормить всех, кого не хватило духу, сил или подлости окончательно и бесповоротно прикончить, добило наповал.
В дело пошел мегасильновеликий амулет исцеления - из тех, что должны на всякий случай быть под рукой у любого героя. Короче, чья-либо смерть отменялась. Светловолосый лишь начал улыбаться еще шире, когда встал и отряхнулся, пытаясь расправить разрезанную на груди рубашку.
- А, спасибо, - поблагодарил он, изобразив на лице примерный эквивалент смайлика ^ ^, как будто Винсент сделал что-то, само собой разумеющееся. - Ну, я пошел. Спокойной ночи.
Он уже шагнул было куда-то в сторону города, но Винсент окликнул его:
- Эй, подожди! Ты ведь маг, да? Такой сильный. Пришел, чтобы преподать мне урок и изменить мою судьбу?
Предполагаемый маг остановился и некоторое время с непониманием глядел на чужое лицо, исполненное какой-то светлой детской надежды.
- Ах, ты об этом, - наконец догадался он – Да нет, я не маг. Просто если бы я умер, меня бы сильно ругали.
Потом развернулся и окончательно ушел, на прощание помахав ему рукой. Винсент гадал, улыбался ли его новый знакомый, если это можно было так назвать, до сих пор. Или это он всегда так улыбается? Или, может, у него просто лицо такое? И еще птички какие-то…
Бывший герой воткнул меч в землю и побрел вслед за почти-убитым, исцеленным и отпущенным врагом. Может быть, он все-таки ошибся в геройстве. Трудная это профессия, неблагодарная. Интересно, место бармена в тетиной таверне еще свободно?..

0

3

Во избежание недоразумений скажу сразу: это не рассказ-предупреждение. Я вовсе не наказываю вам – дети, мол, мои, никогда и ни при каких обстоятельствах не делайте то-то и то-то, а то будет взззззжжжжж-БАБАХ!, и разрозненные куски того, что еще вчера просто и гордо называлось планетой Земля, величиной не больше голубя, в произвольном порядке разлетятся по Млечному пути.
Нет, я совсем не имею в виду ничего подобного.
Разве что только…
Не убивайте китов и гепардов, их и так уже мало осталось. Но это уже лично от себя и не имеет никакого отношения к сюжету.
А еще я не хочу, чтобы вы лили слезы над собачкой. Вообще, не воспринимайте все это на уровне эмоций. Читайте разумом. Так будет правильнее.

Гелио
Ветра не было. Золотая трава молчала.
Для того, чтобы сделать картину жаркого, насквозь прошитого невесомой тюлевой сеткой солнечных лучей дня законченной, не хватало лишь двух вещей, буквально двух мазков, деталей, становящихся заметными только тогда, когда они вдруг исчезают: веселого и назойливого звона насекомьих крылышек – без него любой яркий и веселый полдень превращается в жаркую мертвую кому адского инкубатора - а еще дерева. Да, именно дерева, раскидистого, с очень широкой темно-зеленой кроной, которое могло бы покровительственно возвышаться на каком-нибудь холме, аки монарх на троне, да что там, в наличествующих условиях отсутствия ландшафтных украшений пейзажа как таковых (редкие булыжники в поле не в счет) и равнина сошла бы за достойный постамент, если другого не предлагают, и доминировать над всем окружающим пространством. Или маячить где-нибудь на горизонте размытым штрихом.
Вообще, условия для дерева были идеальными, совокупность всех окружающих деталей только о нем и говорила, словно влюбленная девочка, что, как заведенная, беспрестанно болтает о своем ненаглядном и только о нем, однако сколько Даен не шла все вперед и вперед куда глаза глядят, эти же самые ее глаза, уставшие от сухого горячего света и жаждущие наступления нескорого еще вечера, нигде дерева не отыскали. Не видно было и конца поля. Что-то, наверное, какой-то близкий родственник здравого смысла, подсказывало ей, что равнина в этой стороне не имела конца. Он был виден от ее дома, а значит, сейчас лежал, как развернутая ковровая дорожка, где-то за ее спиной. Или сбоку. Или по диагонали, ведь еще неизвестно, да и никогда не станет известно, шла она прямо или бродила кругами – тут поди разберись в лабиринте протоптанных на лугу дорожек, которые ночью скроет трава, оживленная и поднятая, как флейтой заклинателя, скудной ночной росой. Однако если в чистом поле не видно ее жилья – значит, оно действительно далеко (ибо видимость тут такая, что лучше и желать нечего) и край этого самого чистого поля вместе с ним лежит за тридевять земель. Как там? Раньше в сказках говорили «за тридевять земель», когда хотели сказать «очень далеко», а потом кто-то от нечего делать посчитал, и оказалось, что на расстоянии двадцати семи – три на девять, считаем в уме – диаметров Земли от нее же находится Луна. Вот так-то, сакральный, оказывается, смысл, а не какой-то набор слов. Все-таки эти славяне были умные ребята, хотя в школе на уроке истории они лишь мельком прошлись по ним и галопом поскакали дальше, в новое и новейшее времена.
Ну, умные так умные, далеко так далеко, так тому и быть, да и вообще, на что он ей сдался, этот конец поля? Вот же, придет что-нибудь в голову, какая-нибудь совершенно случайная мысль, и не отвяжешься.
Поле хотя бы желтое и шелестит – тихо-тихо, едва слышно, так, что иногда ничего не услышишь, даже если прислушаешься, встав в конце только что созданной твоими ногами тропинки. И когда после этого пойдешь дальше – будешь оглушен звуком ломающихся стеблей, прижатых к земле, и зацепляющихся друг о друга листьев, способных петь скрипичными смычками, потому что любой шорох покажется громче автоматной очереди после полуминуты абсолютной тишины, застывшей в кристалле пространства.
И ведь хоть бы один ветерок…
Ан нет. Тишина.
Даен шла, волоча по умирающей под ее шагами траве удручающе пустой мешок, насквозь пропитанный желтой пыльцой. Вдохнешь такую – и потом неделю придется откашливаться. С каждым плавным рывком ее продвижения вперед по плоскости мир вокруг становился все жарче и ярче. Солнце, стоящее до неприличия близко к диску планеты, пульсировало, как большое сердце, и потихоньку набухало, карабкалось без спешки и одышки все выше и выше по бледному, словно истонченному до предела небесному своду.
А потом земля, прогретая до самого ядра, сухая, как тарань, пожала плечами и лениво выдвинула что-то из-за горизонта.
Это что-то даже напоминало холм, когда Даен смотрела на это издалека из-под ладони, поставленной козырьком. Потом она прищурилась, и на холме обнаружилось… нет, не долгожданное дерево, и если вы сейчас разочарованно вздохнете, вас никто ни в чем не обвинит. Вместо обещанного растения там стоял совершенно неуместный и никаким боком не вписывающийся в обстановку громоздкий темный каменный столб, чьи небольшая высота и порядочная ширина наводили на мысли о том, что никакой это не столб, а скорее куб, слегка вытянутый, равномерно сужающийся кверху и увенчанный в конце концов чем-то вроде приплюснутой четырехгранной пирамиды. Этакое перекормленное разленившееся копье с воткнутым в небо медным наконечником, не выдержавшим силы навязчивого земного притяжения.
Даен не стала идти быстрее. Холм и столб выглядели достаточно неповоротливыми для того, чтобы всякие опасения отпали – никуда они не денутся, не убегут. Даже наоборот, примутся медленно, но неотвратимо подплывать, вызывая ассоциацию с тем туманным представлением о мачтовых кораблях под парусами, алыми, черными или не слишком, что она имела, в точности так, как они делают сейчас.
Холм доплыл, пришвартовался, испуская неслышные басовитые гудки, и Даен, подтащив свою необременительную ношу в форме мешка поближе к босым исцарапанным ногам, взошла на борт.
Разумеется, она знала, что так говорится – «взошла на борт». Если она ничего не соображала в парусниках, а уж тем более в их видах и устройстве, так это только потому, что те еще в двадцатом веке были списаны в утиль за ненадобностью из-за целиком и полностью устаревших технологий. И это ни в коей мере не значило, что она не выросла, как на сказках о феях и драконах, на отцовских рассказах о морях, пароходах, добыче рыбы и таможнях, завладевающих тобой на весь день и часть ночи, если не повезет, особенно с тех пор, когда временное правительство в заведомо обреченных, как и всегда, на провал попытках борьбы с коррупцией строго-настрого запретило взятки и стало преследовать тех, кто их берет. Таможенники тоже люди, и им тоже надо на ком-то вымещать злость.
Здесь траву словно всосало в землю на половину от ее обычной высоты. На вершине холма смысла не было расти высокой – она и так могла смотреть дальше других своих товарок на плоской земле поверх их голов. Рядом со столбом, он же мачта, он же копье, страдающее из-за недостатков фигуры и наверняка корящее себя за нехватку силы воли, нелепо торчал слепой, дотла обуглившийся пенек, невесть каким образом сломанный на расстоянии примерно полуметра от земли. В канареечной желтизне растущих из земли нитей прятались рассыпанные угли, черные с серебристыми вкраплениями, и травинки, как хищные анаконды, обвивали их, стремясь оплести, задушить и насовсем скрыть под полотном, сотканным из тонких стебельков. Ага, так вот, значит, кто украл дерево. Оно все-таки было, но потом пропало.
Тишину мучили (вроде и нарушают, а как посмотришь по-хорошему, так и не нарушают, но формально все-таки нарушают, хотя непонятно – слишком слабы, но ведь хоть какие-то) странные звуки. Даен прислушалась. Шурх-шурх-шурх-вррап-две секунды молчания-фрр-щелк-фрр-шурх-шурх-шурх-шурх-вррап-снова две секунды молчания…
Каменный столп – хоть не соляной, и на том спасибо – оказался темно-серым и шершавым, сделан был, судя по виду мелких кристалликов в колючей поверхности, из гранита и весь покрыт странными знаками. Скорее всего, это были просто комбинации случайно пересекшихся линий, какие всегда рисуют люди, по какой-либо причине желающие, чтобы их творение сошло за загадочные письмена древних исчезнувших цивилизаций. Что ж, на этот раз эта их мечта отчасти была воплощена в жизнь – столб украшали рисунки пусть не слишком-то древнего, зато действительно исчезнувшего народа. Насечки были еще очень свежи, будто только вчера мастер отнял долото от последней из них, утирая пот со лба, их резкие, острые сколы не успели сгладиться под ветром и окончательно исчезнуть, смытые дождями и улетевшие с каменной пылью. Что ж. Все знают – для камня «вчера» может отделяться от «сегодня» и десятком, и сотней лет. Даен обошла обелиск кругом, ленивыми движениями зрачков повторяя обрывочные фрагменты впечатанного в гранит узора, и нашла под ним мальчика.
Мальчик был тоже новым и свежим. Ему было от силы двенадцать, он стоял на земле на коленях, подобрав под себя ноги, а его волосы, когда-то, наверное, бывшие русыми, а ныне выгоревшие до цвета бежевого льна, были заплетены в забавную косу, короткую и толстую, жесткую, словно вырезанную из березы, лежащую на спине меж лопаток поверх рубашки. Рубашка – нечто, воплощающее аморфное переплетение грубоватых толстых нитей, крученых вручную, в подобие крестообразной формы – кедровой бочкой из сауны, но только белой и мягкой, обнимала щуплое тело, а черные штаны из старого вытертого кожзама явно были перешиты из чего-то другого, возможно, модного и женского, крупными и не везде ровными стежками по лицевой стороне ткани. Кажется, нить была та же самая, что стала основой рубашки и вообще дала ей жизнь. Ею же был перемотан и пушистый, как кисть для рисования, кончик косы.
Сначала маленькое, с острым подбородком лицо показалось Даен хмурым и встревоженным, но на поверку после некоторого рассмотрения оно явилось ей просто сосредоточенным и очень, очень серьезным. Мальчик глядел вниз, к основанию столба, туда, где находились его руки. Эти руки мелькали. Тоненькие, птичьи пальчики очень быстро, прямо реактивно, перебирали ровные, длинные, как человеческая жизнь в горах Тибета, ряды одинаковых маленьких карточек. Страшно было даже подумать, сколько именно карточек помещалось в ряд. Звук «шурх-шурх-шурх» сопровождал движение бумаги, прижимаемой сверху округлым светлым ногтем, а потом, по мере движения этого ногтя по направлению от столба к мальчику, распрямляющейся волной. Иногда, при редком, очень редком теперь ветре так делала и трава. «Вррап» получался, когда один из листков вынимался из общего ряда других, при взгляде сверху ничем не отличавшихся друг от друга – в освободившееся место неизменно вкладывался палец, дабы оно не потерялось. В секундные затишья слова на карточке, то ли набранные, то ли написанные, а может, местами и то, и другое вместе мелким шрифтом, заставляющим напрягать глаза, безмолвно и собранно окидывались взглядом. Потом изученный предмет, видимо, не отвечая запросам ищущего, ракетой летел на место, ввинчиваясь в шеренгу своих собратьев, ящик картотеки получал толчок узкой ладошки и с долгим «фрр» уезжал назад, с щелчком утопая в нише внутри столба, спрятанной в закрытом состоянии за каменной дверцей, теперь откинутой в сторону. И тут же рука, покрытая, как и высокие острые скулы, блестящим бронзовым напылением загара, делающим кожу темнее волос, ныряла следом и за маленькую скобку вытягивала из глубин гранита следующий ящик, говорящий тем же языком из одного звука – и все повторялось снова. И снова, и снова. За то время, пока Даен стояла и наблюдала, кинув сумку на досыхающие корни того, что некогда было деревом, пацан бегло просмотрел, читая, очевидно, по диагонали, добрых два десятка карточек, не задерживаясь, не разгибаясь и не делая лишних движений – разве что изредка сдувал с глаз тоненькие, как хвостики мышей-дистрофиков, летучие прядки.
Что-то сегодня ее воображение разошлось на эпитеты.
- Как звать тебя, чудо? – спросила Даен, упираясь руками в собственную талию и склоняя набок голову, едва прикрытую пусть густым, но очень, очень коротким карминным пушком.
Звуковой ряд резко оборвался на очередном «вррап», и карточка, поднятая в воздух, застыла неподвижно между небом и землей. Изящная, как на бабушкином медальоне из кремовой слоновой кости, вырезанном во сто крат деликатнее, чем лет семь назад еще мог нарисовать мороз на оконном стекле, голова повернулась, заставляя выпрямиться идеальную точеную шею, и на нее в упор взглянули два круглых глаза.
Да так взглянули, что что-то холодное, гладкое и скользкое словно пропустили у Даен между позвонков.
В этих глазах плескалось и горело расплавленное золото, разбавленное лимонным соком до прозрачной совиной желтизны. Это не были глаза двенадцатилетнего мальчика, сочетающиеся с традиционном представлении о мире, едущем к своему концу на катках из миллионов сосен, срубленных подряд. Это были глаза пророка. Предсказателя, одержимого фанатика – называйте как хотите, так или иначе, смысл остается все тем же, то, что написано в глазах, не изменишь и не сотрешь ничем. Вернее, были бы. Это были бы глаза человека, уверенного в том, что он слышит голоса богов и несет поверженному в прах человечеству их спасительную или карающую, добивающую из жалости волю, если бы не то самое безусловно вменяемое, сосредоточенное, деловое выражение в них. В его зрачках не горела сумасшедшинка, без которой пророк не пророк, а губы были спокойной прямой линией с чуть опущенными вниз уголками, и около них не притаилось ни одной морщинки, даже самой маленькой, как будто ему вообще никогда и ни с кем не приходилось разговаривать.
Именно поэтому она и не смогла бы сказать, спроси ее кто-нибудь, сейчас или позже, неважно, что именно в этом взгляде заставило ее поднять голову с плеча и поставить ее прямо. Разве что это была чрезмерная взрослость, не присущая порой и сорокалетним отцам семейств? Но этим никого не удивишь, теперь-то. В смысле, особенно здесь и сейчас, когда нет никаких причин не быть взрослым, равно как и становиться инфантильным нет никакого резона, потому что понятие возраста как таковое растворилось в кислоте миллионов кубометров воздуха, в которых больше нет людей. Можно быть молодым или старым только тогда, когда кому-то, хоть одной живой душе, есть до этого дело. Ведь все эти понятия детства и зрелости совершенно условны. Если ты ребенок – к тебе относятся бережнее, если ты выживший из ума старик – к тебе относятся терпимее.
Однако тут нет никого, кто мог бы стать терпимее или бережнее. Значит – никаких детей и стариков.
- Коди, - сказал мальчик, и его голос не был звонким. Хриплым он, впрочем, тоже не был. Его звучание было приятным, но уже начинало сохнуть, как и все вокруг. Голова снова повернулась в профиль, не менее безукоризненный, чем фас, глаза опустились, а пальцы снова, пусть не так быстро, пустились в путь по наполовину выдвинутому ящику. Теперь новый знакомый Даен позволил своему лицу выразительно показать, что ищет он что-то крайне важное. То ли он так пытался избавиться от лишних объяснений, то ли просто жара и тот факт, что искомое никак не желало находиться, начали выводить его из терпения. Звучит маловероятно, конечно – куда здесь можно спешить? Траву поливать не надо, баобабы тут тоже сроду не росли, выкорчевывать нечего, так что других развлечений кроме этих нескончаемых гор бумаги, порезанной на части, не слишком-то много, разве что поспать да изредка поесть. Но всякое ведь бывает.
Кстати о развлечениях. Даен буквально только что нашла себе одно такое. С учетом того, что количество живности на материке стремительно сокращалось, такая большая живность была замечательной находкой.
- Коди? – переспросила она и скептически выгнула широкую бровь. Вот что это за мода такая, скажите на милость – избавляться от волос на голове только для того, чтобы растить их на лице? Хотя выщипывать брови было еще глупее, тут уж возразить нечего. А без длинной шевелюры ходить куда легче, чем с ней, особенно в такую погоду. – Что это за имя такое?
- Кот-д’Ивуар, - пояснил он, не отрываясь от карточек. Кажется, теперь он искал что-то в ящике с буквами «л» и «к».
Даен показалось, что сочетание звуков этого имени ей знакомо. Она попыталась вызвать в памяти какие-то образы, но так и не смогла. Вспоминались только жара – но она вспоминалась ей в связи с любым предметом – и почему-то слоны, вымершие незадолго до ее рождения.
- Мать девочку хотела? – хмыкнула она, присаживаясь на землю рядом с боком обелиска. Главное – не касаться его руками, или спиной, а лучше вообще не касаться, а то и обжечься недолго, даже через ткань длиннющей, доходящей ей до колен выгоревшей и застиранной розовой мужской рубашки, вместе с бритой макушкой делающей свою хозяйку похожей на пациентку онкологической клиники. Солнце уже двое суток почти не сходило с неба ни днем, ни ночью, ни на время дождя. Последнее было всего страннее.
- Мать хотела маленькую африканскую страну, - совершенно спокойно парировал ее остроту золотоокий пацан. Очевидно, участия мозга для этого ему не требовалось. – Вот только слегка промахнулась, - говоря это, он передвинул руку (карточка, которую врасплох застиг первый вопрос, уже давно вернулась на место) дальше по ящику, и после невесомого «вррап», прозвучавшего как «вуаля», у ног Даен, вытянутых в траву шлепнулся маленький картонный прямоугольничек. Мальчику даже не пришлось его искать, как будто он уже столько раз вынимал его, что точно знал, что не промахнется.
- Сильно? – спросила Даен, поднимая карточку.
- Как видишь, на пару тысяч километров. До самой Южной Америки. Вернее, сначала до Австралии, а потом и до Америки. До Южной. Хотя в масштабах мира не так уж это катастрофично.
Ах да. Южная Америка, полная желтой травы и сгоревших деревьев, их дом родной, иссушенный сошедшим с ума солнцем.
Она быстро просмотрела карточку. Республика Кот-д’Ивуар, расположена на западном побережье Африки, официальный язык – французский, местные наречия, природа, бла-бла-бла тра-ля-ля… население – двадцать один миллион человек… а ниже какой-то шутник ехидно приписал черной гелевой ручкой: «было когда-то». Ого, да он сказал то, о чем никто и никогда не догадывался! Давайте все дружно сядем ровным рядком и пожалеем бедное-разнесчастное население Кот-д’Ивуара, выжимая в тазики мокрые платочки.
Тот парень, что вставил в сильно сокращенную статью из энциклопедии свой ехидный комментарий, не знал, что во время последней переписи населения всего земного шара, проводимой господином Ханговером примерно полтора года назад, было установлено – население земного шара составляют пять человек, корова, собака, последний заяц, престарелый и давно уже дышащий на ладан, ящерицы, рыбы и насекомые. Тем летом, позапрошлым, воздух еще не томился неподвижной завесой – сотни звенящих крылышек колыхали его, придавая душному мареву тонкую, неуловимую вибрацию жизни. А теперь – хоть бы звук, хоть бы комариный писк! Укуси Даен комар, она бы, наверное, не то что не стала бы его прихлопывать – она бы его поцеловала.
Вот только один комар не в состоянии ничего изменить. Для того, чтобы что-то изменилось, нужны как минимум два комара.
Тут как с людьми. Если их меньше двух – то их, считай, все равно что нет совсем. Закон, старый, как мир, каждой твари по паре, а иначе проваливай с ковчега, сиди, свесив ноги, на быстро уменьшающемся островке, когда-то бывшем вершиной какой-нибудь горы!
Даен уже и думать забыла, что бывает такое состояние мира, когда в нем живет не она одна. А тут – вот тебе раз! Пацан. Реальный такой, осязаемый, за галлюцинацию, обоснованную солнечным ударом, не сойдет, потому что карточки не проходят сквозь его пальцы, а пальцы не проходят сквозь его карточки, сидит тут, ищет себе что-то, как будто ничего не случилось, а сам, поди, тоже даже не догадывался, что не один.
Она что-то о нем слышала и раньше. Пятый человек из последних оставшихся на голубой планетке, сын молодящейся и бодрящейся подружки господина Ханговера, о которой он вечно болтал – так ведь и не о ком больше было, так что жаловаться не приходится.
Она кинула карточку назад, и та, пару раз перевернувшись, была поймана на лету, после чего Коди ловко препроводил ее на законное место, которое до этого удерживал левой рукой.
- Так ты австралиец? – спросила Даен.
- Да, - ответил пацан. – Бывший.
- Везет же. Значит, к жаре тебе не привыкать.
Он пожал плечами:
- А что в жаре такого? Да, в жару неудобно бегать и что-нибудь таскать, так здесь ведь и некуда бегать, а таскать так и вовсе нечего. Разве что ведра с водой, но они прохладные.
- А я с бывших японских островов, - поделилась Даен. – Там было холодно. Гораздо холоднее, чем здесь.
И для пущей ясности добавила, чтобы уж точно никаких сомнений не осталось в правдивости ее слов:
- Я Даен.
Мальчик соображал со скоростью молнии.
- Движение за альтруизм, единство и надежду? – чисто механически, судя по рукам, ни на секунду не прекращавшим поиск, расшифровал он с легкой интонацией вопроса.
- Оно самое, - кивнула Даен. – Надо же, и этот знает. У кого не спроси – все знают, прямо ужас, сколько умных развелось.
- Ну, кто же о тебе не слышал, - резонно заметил Коди. – В тебе было две сотни тысяч человек, ходивших по улицам с песнями и никого не трогавших, потом тебя расстреляли с новейших бесшумных вертолетов, один вертолет упал, наверное, птичка в лопасти попала, его разломали на куски, экологически чистое топливо загорелось из-за контакта с воздухом, все взорвалось, Евразия выгорела дотла, потом огонь перекинулся на Африку и Австралию, и человечество умерло, быстро, мучительно и с паникой.
С его стороны было очень любезно затронуть эту тему в связи с ее именем – но что уж поделать, если ее звали так же, как то, что все убило?
И ведь именно так все и происходило, он четко, сжато и ясно изложил и суть, и последовательность действий.
Все началось с демонстрации, с простой демонстрации. Альтруисты и в самом деле никого не трогали, на то они и альтруисты, просто пели и говорили с трибун, но вдруг пришли люди с электрошоковыми дубинками, а через пять минут это оказалось меньшим из зол, потому что вертолеты, подкравшиеся и в самом деле бесшумно, так бесшумно, как не смогла бы и кошка без когтей, застрекотали из автоматов сверху, с самой удобной позиции, прямо по белым и шоколадным, обритым наголо головам беззащитных женщин и мужчин. Промахнуться было невозможно – в такой-то человеческой массе, где, целясь в одного, заденешь по меньшей мере пятерых других, одного ранит в руку, потому что он тащил кого-то из вышеназванных пятерых в сторону, а еще восемь задавит толпа бегущих людей, пытающихся спастись от свинцового града и все-таки остаться в живых.
Но это были всего лишь цветочки. Один из вертолетов и в самом деле упал, и, хотя автоматные очереди не прекращались, вся эта человеческая сила, сломанные ряды живых, пусть и изрядно поредевшие, со всеми страхом, яростью и обидой набросилась на него. Непонятно, как и чем, ведь не голыми же руками, они смогли сломать корпус и разбить топливный бак, но он треснул, адская смесь из кислорода и прозрачного, как вода, горючего, признанного совершенно безопасным для окружающей среды – ах, какая ирония судьбы! – полыхнула факелом, лизнув крыши домов, и пошло-поехало. Огонь обнял все, до чего дотянулся. Автомобили плавились и лопались, как холодные стаканы, в которые налили горячей воды, газ и универсальное топливо вспыхивали снова и снова все дальше и дальше от эпицентра, потом занялись дома, людская одежда, птичьи перья и собачья шерсть, спичкой вспыхнуло первое дерево за городом, моментом истлела сухая трава. Огненный контур неровной окружностью с дрожащими краями полз вперед и во все стороны одновременно, оставляя за собой плоское, черное и дымящееся ничто. Ни живого, ни мертвого, ни железа, ни дерева, ни камня не оставалось за линией пожара. И, как потом выяснилось, потушить его даже не попытались.
В какой-то месяц все исчезло. Выгорело. Вымерло. Евразия, Африка, Австралия – все стало пустыней. Это был катарсис, очищение огнем, которому раньше подвергали только ведьм.
И, словно в насмешку, в качестве последней подлости со стороны судьбы, только после того, как все, сгорев, потухло само, на землю, полгода не знавшую дождей, обрушились каменные глыбы ливня. Он шел и шел, и снова шел, и не хотел прекращаться, словно запоздало рвался наверстать упущенное, и серые хлопья пепла плыли по мутным ручьям.
Нетронутыми остались лишь полюса, потихоньку таявшие и затопляющие все вокруг, видно, не имея желания отставать от постоянных дождей на этом поприще, да еще обе Америки – Северная и Южная, да и те лишь потому, что там никто не жил. Все сначала резко увеличившееся, а потом так же быстро пошедшее на спад с начала двадцать первого века население перекочевало поближе к обжитым центрам, в Евразию - так пчелы, замерзающие в улье зимней ночью, сползаются все вместе. И, безусловно, народ после начала войны, короткой, как красная вспышка сигнальной ракеты, ломанулся бы назад, в спасительные равнины, волей глобального потепления ставшие сплошь полями цвета лепестка подсолнуха, если бы все не умерли. Нет, без преувеличений, на самом деле все.
С горящего заживо берега сумели вырваться лишь восемь кораблей на солнечных батареях, под завязку забитых людьми. Остальные суда либо постигла та же участь, что автомобили с вертолетами – взорваться из-за безвредного топлива, которое можно было в теории чуть ли не пить, либо их в панике затопили еще живые люди, поддерживающие президента, просто для того, чтобы куда-нибудь деть энергию, за считанные часы до смерти поднявшуюся в них девятым валом. И все беженцы до единого считали себя счастливчиками. Они даже начали строить радужные планы, на каждом корабле свои, ибо средств коммуникации у них не было никаких, насчет того, как будут все вместе жить в деревянных домиках, разводить коров, волей случая оказавшихся на борту одного из кораблей, предназначенного для того, чтобы куда-то этих несчастных животных увозить, в общем, повторят судьбу старых английских колонистов, первыми (после дурно воспитанных испанских завоевателей, одетых под консервные банки, разумеется) ступивших на американскую землю. Эта идиллия с зелеными холмами и кудрявыми овцами на горизонте продолжалась, пока у них не кончился заряд аккумуляторов.
С этим ничего нельзя было поделать - солнце две недели не выходило из-за грозовых туч. Пришлось лечь в дрейф, а значит, рано или поздно затонуть при первом же волнении, а то и просто умереть от голода. Плюс ко всему, курса они тоже не знали, никто, и плыли исключительно наугад, надеясь на то, что повезет – ведь повезло же однажды.
Даен и ее родителям и в самом деле повезло. В первый раз - уже в том, что в день, когда все началось, они втроем оказались в Европе, около старой Италии, и всего одни сутки судорожной езды на машине в беспрестанном страхе того, что на воздух взлетит и она, приблизили их к спасительному побережью. Во второй – в том, что они смогли-таки добраться до берега, когда волны, поднятые ураганным ветром, перевернули все восемь кораблей вверх дном. Она плохо помнила, что тогда случилось, все-таки все дело происходило шесть лет назад, но была уверена, что в их мучительном, почти невозможном пути к земле фигурировала резиновая лодка. Ее отец всю жизнь прослужил на флоте, поэтому они наверняка смогли бы определить, куда им плыть, если бы не шторм и дождь. И, когда она уже подумала, что надежды нет, шлюпку по какой-то поистине невероятной случайности прибило к берегу. И первым, что они увидели в темноте, была полоса белого песка и желтая даже сквозь сумерки трава.
Так получилось, что до Америки (выяснять, до какой именно ее части, не было ни способа, ни необходимости) они добрались уже вдвоем – Даен и ее отец. Корова, как-то доплывшая следом и жадно жевавшая местную растительность, не в счет. Кроме них обнаружились еще живые, однако в весьма ограниченном количестве - некий странный оборванный, как, впрочем, и они сами после долгого путешествия без единого предмета первой жизненной необходимости, старик, назвавшийся господином Ханговером, женщина с отрастающими волосами под ежик, забавно торчащими вверх, что непонятно как спаслась из страны, охваченной огнем ненависти к альтруистам как к виновникам всего случившегося, да маленький мальчик с лицом, говорящим о самом что ни на есть сложнейшем случае аутизма. Она сама тогда их не видела, ей рассказывал папа.
Они ждали, конечно, как же без этого? И, возможно, даже надеялись. Но надежда и ожидание не помогли, и из морских пучин никто больше не выплыл. Это не служило поводом для скорби, иначе пришлось бы скорбеть и обо всех сгоревших в Европе, а на это ни у одного смертного не хватит ни слез, ни времени – это просто давало основания думать, что на всей Земле из людей в живых остались только они одни. Вполне возможно, что уцелели еще президент с парой человек приближенных,

0

4

но разве же это люди? Нет, никогда даже близко не стояло. К тому же вряд ли с ними были женщины. А значит – вспоминаем уже сказанное – их все равно что не существовало. Только китайцы могут увеличивать свое количество без всяких проблем, просто подув на пучок волос с собственной головы.
- Просто моя добрая матушка, - прояснила ситуацию Даен, - обожала альтруистов всей душой, насмотревшись новостей по телевизору на уютном теплом диване. Ну, глупая была женщина, что было делать с ней? Не перевоспитывать же, право слово.
- О мертвых плохо не говорят, - без всякого упрека напомнил Коди. Не похоже на то, чтобы он был чересчур религиозен – значит, просто привычка. Что ж, и такое бывает. Все исчезает, а какие-то словечки, даже устаревшие, даже потерявшие всякий смысл, остаются.
- Откуда ты знаешь? – спросила Даен, и в ее голосе не было ни капли настороженности или подозрения. Им обоим подобные чувства были чужды как класс. В Америке – по сути, на большом пустом острове – бояться было совершенно нечего, а друг друга так и вовсе глупо. – Ведь не видел же.
- Господин Ханговер как-то раз рассказал, - блондин пожал плечами и вдруг сменил тему.
- Если ты японка, то наверняка знаешь, как альтруистов называли в Японии лет этак с двадцать назад, - сказал он.
Даен честно покопалась в памяти.
- Нет, не знаю, - наконец призналась она.
- Делать андроидов есть нехорошо, - объявил Коди, наконец-то оставляя в покое свои карточки и с наслаждением потягиваясь. Даен показалось, что она услышала приятный хруст его коротеньких позвонков, звучащих как маленькие деревянные кастаньеты.
Ах да. Андроиды. С этого ведь все и началось, с них и еще с дикой засухи, лишившей мир значительной части еды и всей до последней капли здравой упорядоченной экономики. Альтруисты всю дорогу были против роботов, даже тогда, когда те оставались всего лишь беспомощными куклами с неуклюжими движениями, без единого намека на сложную программу и тем более на интеллект в металлическом гулком черепе. Нельзя, мол, претендовать на звание Творца, хоть мы и не католики, да и вообще, эти роботы Азимова не читали, они же не знают, что им дозволено, а что нет. А ну как решат мир захватить?
Видать, протестующие решили на примере продемонстрировать, как обычно захватывают Землю. Неправильно, мол, товарищи, вы завоевываете мировое господство, вот как надо на самом деле, смотрите и учитесь, пока мы еще живы. Правда, их совесть не позволяла им убивать людей, пинать котят и ломать цветочки, поэтому они просто детально описывали возможную ситуацию в самых красочных выражениях.
А правительство их обижало и оскорбляло. Так что ничего удивительного в постигшем все сущее конце нет – любой бы обиделся, если ты к ним по-хорошему, а они к тебе безо всякого уважения.
Сколько Даен не размышляла над всем этим, она не могла понять одного – зачем альтруистки и их подруги-альтруисточки, иногда прехорошенькие, всеми возможными способами выводили волосы с головы. Они что, сами хотели стать похожими на андроидов, что было бы более чем символично? Или на новорожденных, в знак своей ни в чем неповинности? Или рекламировали новый метод химеотерапии? Или их просто мучил жар, исходящий от низко повисшего солнца, вот они и пошли на радикальные меры? А может, это чтобы специально отполированными при помощи воска и мягкой тряпочки лысинами пускать солнечные блики в глаза пилотам вражеских вертолетов?
Так или иначе, она сама делала это только потому, что отцу это нравилось. Он говорил, что она напоминает ему мать. Просто ксерокопия, писаный с натуры портрет. Вот только брови, чтобы не говорить «волосы», которых нет, у мамы были каштановыми, а не красноватыми, как у самой Даен, пошедшей непонятно в кого. Но это не такая уж и большая разница.
- Что ты тут ищешь? – спросил Коди. Он повернулся к Даен лицом, и она увидела, что у него на вороте пришиты две большие деревянные пуговицы с неровными дырочками. Почему-то ей показалось, то это очень мило. – Раньше я тебя тут не встречал.
- Цикорий, - ответила Даен. – Для кофе. Раньше я собирала его у дома, потом там он кончился, и я решила пойти поискать подальше. Но его и тут нет. – И в подтверждение своих слов она картинно потрясла в воздухе своим мешком. Послышался унылый шорох двух или трех сухоньких стеблей, спрятавшихся внутри него, сопровождаемый поднявшимся облаком желтой пыльцы. Пыльца летела и от мешка, и от рукава. Она была повсюду.
- Ты пьешь кофе? – вскинул тонкие брови Коди. Но, очевидно, это был риторический вопрос, потому что он добавил, задумчиво глянув на нее. – Ну да, нет. И не будет, я думаю.
- Почему? – не поняла Даен. Такая пессимистическая точка зрения ей не понравилась. А что такого? Она любила кофе без сахара – в условиях отсутствия последнего. Это был, пожалуй, единственный из признаков ее изнеженности цивилизацией, чей век продлился от времен этой самой цивилизации и вплоть до настоящего момента.
- Это сложно объяснить… - протянул Коди.
- А ты постарайся, - предложила Даен.
- Я постараюсь, постараюсь, - он отмахнулся, и его переносицу пересекла морщинка досады. – Но ничего не обещаю.
Потом немного помолчал и заговорил так, как будто замок взламывал. Каждое слово словно давалось ему с трудом.
- Ты ведь слышала, наверное, хоть раз мнение о том, что якобы… история циклична?
- Слышала, - кивнула Даен.
- Обычно это говорили, когда имели в виду, что какое-то событие, произошедшее, например, в прошлом веке… повторяется в нынешнем. Нет, не само событие, конечно, но похожее. Якобы все это не случайно, а подчиняется какой-то закономерности…
Говорили. Прошедшее время. Надо взять на заметку – это отражает мнение мелкого о сложившейся в мире ситуации.
- Ну да, и что? – перебила Даен. Она не была нетерпелива. Просто она не любила, когда воду лили почем зря.
Коди взглянул на нее немного раздраженно.
- А то, что все смотрят на историю слишком узко, в рамках маленьких локальных кружков. Никто почему-то не замечал, или по крайней мере не говорил, что есть и главный круг, самый большой, внутри которого вертятся все остальные. Знаешь, как чашки на карусели. И эта карусель начинается с сотворения мира. И замыкается там же.
Ну вот, этого-то она и ждала. Все же пророк, спрятавшийся до поры до времени за кустиком, затаившийся и молчащий, наконец проявил краешек своей истинной сущности. Пацан пошел нести теологическую чушь.
- Сотворение мира? – хмыкнула Даен, не скрывая своего совершенно недвусмысленного мнения по этому вопросу. – Адам, Ева, семь дней и тому подобная ерунда?
Они успели пройти эту поистине смехотворную теорию на молниеносных уроках истории в школе.
- Да нет же. Что ты за дурища! – воскликнул Коди.
Даен рассмеялась, услышав такую оценку, а он в ответ на ее смех нахмурился еще больше и отвернулся.
- Под сотворением мира я имею в виду момент незадолго до того, когда на Земле зародилась жизнь, - уже чуть спокойнее объяснил он секунд этак через десять. – Но непосредственно этот момент нас не интересует. Тогда на планете ничего не было, кроме расплавленных камней. А нам нужен период чуть-чуть позже, буквально… ах, я забыл, когда именно это было…
- М? То незапамятное время, когда динозавры ходили по Земле, а везде росли одни папоротники? – удивилась Даен. – Что-то там… кайнозой, мезозой и все такое прочее?
- Оно самое, - кивнул Коди.
Даен неторопливо окинула взглядом панораму задней стенки своего черепа. Ага, у нее есть несколько кусочков паззла, предположительно шесть или семь. Их можно сцепить вместе, если повернуть, ну, или просто как следует поколотить сверху кулаком, оба варианта хороши. В самых тяжелых случаях, когда говорят что-то особо неприемлемое, можно пустить в ход безотказный метод – ножницы. В их роли обычно выступает пропускание мимо ушей.
- Так ты, - медленно промолвила она – ты считаешь, что сейчас все возвращается… так сказать… на круги своя?
Надо подыграть ему. Хотя бы для того, чтобы попытаться понять, куда делся цикорий.
Хотя теория, объясняющая его исчезновения тем простым фактом, что данного неприхотливого растения тут не имелось пару-другую миллионов лет назад, больше смахивает на горячечный бред сумасшедшего, тихого такого, интеллигентного сумасшедшего.
- Что-то вроде того, - ответил Коди и снова кивнул. Очевидно, он был доволен тем, что его наконец-то понимают. Все-таки странный ребенок, очень странный. – Об этом говорят и твои ноги.
- А что не так с моими ногами? – Даен всегда была готова встать на их защиту. Свои же конечности, не чьи-то чужие. Не каждая девушка даже в лучшие времена так могла – вечно ныли: «толстые, кривые…».
- Посмотри на них, - предложил пацан. Как будто она ног своих никогда не видела! – На них же живого места нет, все исцарапаны.
Даен попыталась сообразить, к чему здесь это, а ноги в это время, застыдившись, согнулись, отползли назад и зарылись в траву, чтобы больше не видеть этого жестокого мира.
В ее голове всплыло (кверху белым мягким брюшком) что-то по этой теме. Кажется, по этой.
- А-а, - поняла она. – Это ты к тому, что тогда, в эти самые периоды мезозоя и кайнозоя, не было лиственных растений, были только папоротники и низкорослые кусты с иголками?
- Бинго, - довольно прищурился Коди. – Видишь, стоило начать думать, и сразу все стало легко и понятно.
- Но это же здесь не при чем, - начала отрицать Даен, пропустив его едкое замечание мимо ушей. - Я просто зашла в куст ежевики, который не смогла увидеть из-за травы, она здесь повсюду, противная такая трава, уже просто смотреть на нее мерзко, вот и все, и это ровным счетом ни о чем не говорит.
- Но ежевика здесь не растет, - возразил Коди. – Если бы она была, мы бы уже давно знали. И ели.
- Это тоже еще ни о чем не говорит. Может, мы все здесь просто настолько невнимательны и заняты своими внутренними проблемами, что не видим того, что у нас под носом.
- Хорошо, - согласился Коди. – Мы пойдем другим путем. Скажи мне, у этой ежевики были листья?
Даен задумалась. А потом пристыжено покачала головой, выражая полный крах своих оппозиционных доводов. Ежевики без листьев не бывает. А других аргументов у нее не было. Можно было бы сказать, конечно, что в условиях высокой температуры и отсутствия влаги растения приспосабливаются, меняя листья на что-то более практичное, но и на это можно было возразить, что во-первых, так быстро эволюция не протекает и во-вторых влаги тут из-за постоянных дождей более чем достаточно – берега за последние годы изрядно уменьшились. Хотя, надо заметить, сквозь сухой порошок, заменяющий Южной Америке почву вода утекала в недра быстрее, чем песок утекает из часов человеческой жизни, и вряд ли корни успевали ее зацепить, если только они не обладали реакцией снайперов.
Однако все это еще не значило, что надо было заткнуться.
- Значит, ты утверждаешь, что и деревья волшебным образом исчезли из-за того, что раньше их не было? – не без сарказма уточнила Даен, в которой слабо трепыхнулся последний протест.
В этом поле не могло изначально не быть ни одного дерева. Пару раз она видела их, когда ходила гулять. Года этак два назад. Может, чуть больше, может, чуть меньше, черт его знает.
- Да нет, - пожал плечами мальчик. – Просто сейчас же грозы идут… Постоянно со времен нашего прибытия сюда. Вот их все и сожгло, - и он неопределенно махнул рукой в сторону наполовину обглоданного огнем пенька.
- Чудесное совпадение? – Даен выгнула бровь. – Именно тогда, когда деревья не подходят под гипотезу, их все выжигает?
Это уже больше смахивает на божественное вмешательство, чем на циклы истории. Эх, заговаривается пацан.
- А тебе в детстве папа не рассказывал, что в грозу нельзя прятаться под одинокими деревьями, потому что молния всегда бьет в самую высокую точку на местности? – сухо ответил юный блондин вопросом на вопрос. И добавил немного погодя:
- Трава тоже загоралась, но ее тут же тушило дождем.
- Как, и в эту штуку на холме били молнии? – заинтересовалась Даен судьбой гранитного столба.
- Бывало пару раз, - улыбнулся Коди. – Но ему хоть бы хны. Да и что с ним станется, с каменным-то?
Его слова никакого смысла в себе не несли, по крайней мере, по сравнению с предыдущей их темой, и Даен их не услышала.
И ведь фишка в чем? Если внимательно приглядеться, можно заметить, что во всем этом есть доля здравого смысла. Во времена холоднокровных динозавров климат был гораздо теплее и суше, чем потом, а в последние два года печет здесь… просто нещадно… и вообще…
Чик-чик, здравствуйте, ментальные ножницы, думать обо всем этом – уже за гранью возможностей десяти процентов человеческого мозга, задействованных в мышлении и прочей работе, поэтому можно и не думать. Не будем. Да, действительно. Вот еще, глупости какие!
Поэтому она, не вставая, проползла мимо Коди, села у столба и незамедлительно запустила руки внутрь прямоугольной дыры, еще не успевшей закрыться тяжелой каменной дверцей.
Внутри нашлось что-то пыльное и тоже прямоугольное, в количестве нескольких штук, сложенных стопками.
Она подцепила одно такое что-то и вытянула на свет божий, по дороге рукой стирая с плоскости серый налет.
Это оказалась книга, толстая, со страницами большого формата, и на ней крупными разноцветными буквами было набрано название: «1000 вопросов обо всем и столько же ответов».
- Что это такое? – спросила Даен, с некоторой брезгливостью оглядывая книгу со всех сторон.
- Детская энциклопедия, - сказал Коди. – Знаешь, из тех, где написано понемногу о таких вещах, как космос, животные, о физике и тому подобном. Для всестороннего развития.
Все это, особенно слова «всестороннее развитие», он произносил совершенно спокойно, в его голосе не было того презрения, что должно звучать в интонациях здорового подростка. Утешало только то, что и одобрения там тоже не было. Там не было ничего. Его эмоции наступали перебоями и отрывками, как свет мигалки на машине скорой помощи.
- Ого, - бесцветно проговорила Даен. – Ты это читал?
- Ну да, - подтвердил мелкий. Кажется, он не понимал, что во всем этом плохого. – Мне тогда было семь.
- А. Ну, если семь, тогда ладно, - удовлетворилась таким ответом Даен, уже без опасений продолжая шарить в обелиске. Навряд ли там могло найтись что-то еще хуже. Даже ядовитая змея, гремучая, скажем, или простая гадюка оказалась бы радостью по целому ряду причин.
Следующей ее находкой стала толстая папка-скоросшиватель из синего пластика, раздувшаяся от вложенных внутрь разновеликих листов, исписанных от руки от края до края, а иногда, в особо тяжелых случаях, по диагонали от угла до угла. Она открыла ее и немного полистала. Год тысяча восемьсот такой-то – истреблен странствующий голубь, немного раньше – птица додо, тысяча восемьсот еще какой-то – стеллерова корова, две тысячи какой-то – гепард, синий кит, бабочка-парусник, майский жук, шимпанзе обыкновенный, тигр уссурийский, тигр бенгальский, тигр амурский, тупик, слон африканский, слон индийский, белый медведь, тушканчик обыкновенный, древесный кенгуру, енотовидная собака, большая панда, малая панда, сокол-сапсан, страус нанду, страус эму, лосось, португальский военный кораблик, венерин башмачок, береза обыкновенная, голубая ель, венерина мухоловка…
Добрая сотня, нет, добрая тысяча названий видов растений, птиц, рыб, насекомых, разнообразных млекопитающих и пресмыкающихся, где-то официальных, где автор мог их вспомнить, где-то принятых в быту, каждое с аккуратной подписью года и иногда даже месяца. Примерно двадцать последних страниц списка были датированы последними пятью годами жизни человечества. Хм. Что ж, наглядно, наглядно, ничего не скажешь.
- Дневник маньяка, - констатировала Даен, откладывая папку в сторону, потом подумала немного и убрала ее обратно в нишу с глаз долой.
- Он просто немного не дожил до самого большого счастья своей жизни, - сказал Коди, покачав головой. – Все, что он написал – это ведь всего лишь цветочки. Сама знаешь.
- Знаю, - сказала Даен. – И самое обидное, что большинство из этих четвероногих и крылатых бедняг просто-напросто съели.
Когда кончились овцы и свиньи, есть стали всех, кого могли поймать. А из тех, кого не ели, делали клей. Люди всегда так поступают.
- А особи из тех, кто не был обглодан, потом сгорели. Ну, или оттаяли, те, что на полюсах, и тоже умерли. Даже не знаю, кому из них больше повезло, - глубокомысленно изрек мальчик.
- А кто-нибудь из животных вообще остался на этой грешной земле? – решила спросить Даен. Так, из научного интереса. – Я точно знаю, что тут были зайцы, серые такие, повсюду бегали, но последний умер полтора года назад или просто в норку забился и не показывается. Я подозреваю, что мы сами их и истребили. Ханговер бил их почем зря и варил суп. Мошкары с недавних пор тоже не видно-не слышно. Либо она вся ходит пешком на цыпочках и прячется за травинками, либо тоже перемерла на корню. Возможно, Ханговер и из нее варил суп.
Она выдвинула пару ящиков, полных карточек, и лениво посмотрела вдоль них, потыкала пальцем в стройные ряды листов. Судя по надписи, там речь шла о явлениях и предметах на букву «п».
- Остались, конечно, - уверенно заявил Коди, как будто точно знал. – Именно поэтому я здесь и сижу с утра.
- Да? – заинтересовалась Даен, бездумно задвигая картотечный ящик в темноту – он въехал туда с тихим щелчком. - А в чем дело? Что ты ищешь, малыш? Я рассказала тебе свои цели, теперь твоя очередь поддерживать разговор.
Ей захотелось узнать, как эта груда мертвых воспоминаний о том, как люди сами все испортили, связана с живым пока еще животным.
- Мне нужно узнать о том, как лечить собак, - бесхитростно ответил Коди. Опять же – был ли ему смысл что-то от нее скрывать? Естественно, никакого. И никакой выгоды. – Я искал битый час, но ничего не нашел, хотя здесь чего только нет. Я посмотрел уже и по слову «собаки», и «лабрадоры», и «ветеринария», и… в общем, по всем словам, какие только смог притянуть за уши и привязать к теме, но ничего стоящего здесь нет. Только обилие совершенно ненужной информации. Я в полной растерянности, - признался он.
Собака. Собака?
Неужели та самая, что прибыла сюда еще из Евразии, где Коди каким-то непонятным образом оказался перед самым концом света, покинув родную Австралию? Еще выжила, родимая, живая, пусть и больная. И старая наверняка, этакая собачья бабушка. А значит, надо что-то предпринять. Пусть и дальше будет живая. Пусть и больная. И старая. Главное – живая. Нельзя же просто так, не думая, собаками раскидываться, их не настолько много, их не как собак нерезаных, простите невольный каламбур.
- У меня есть молоко, - зачем-то сказала Даен, еще не понимая, чем им это может помочь. – Оно полезное.
- Да? – оживился блондин, и она увидела, как разгорелись его желтые глазищи. – Откуда?
- У меня была корова, - ответила Даен. – Она хорошо плавала. Недавно она умерла, но немного молока я еще сохранила.
- Здорово, - признал Коди.
- Знаю, - не без гордости согласилась Даен, поднимаясь с земли и отряхивая рубашку от сухих травинок. – Пойдем, - решительно скомандовала она. – Нечего сидеть и сохнуть, сохнуть можно и стоя. Будем спасать собаку. На месте разберемся, что именно нам делать. Тут ты все равно ответа не найдешь, в такой-то куче всяких бумажек.
Мальчик тоже встал (его ноги были предусмотрительно обуты в некое подобие плоских балеток из мешковины или чего-то подобного, призванное защищать от колючек, которых и правда в последнее время в поле много развелось), после чего закрыл обелиск, как будто боялся, что из него что-нибудь украдут  - дверь щелкнула и припала к стенке так плотно, что Даен перестала ее видеть – всего лишь еще один прихотливо изогнутый завиток в общем узоре и ничего более - и пошел вниз с холма. Даен последовала за ним, на всякий случай прихватив свой мешок.
- Ты сможешь найти свой дом, когда будешь возвращаться? – побеспокоился за нее Коди, когда они шли по золотому полю, и трава доставала ей до пояса, а ему едва не до плеч. – Ориентиров здесь нет никаких.
- Уж не заблужусь, - усмехнулась Даен. – Было бы где блудиться, так ведь все поле простреливается.
Ее дома отсюда и в самом деле видно не было. А вот его дом они узрели совсем скоро. Сначала он появился далеко-далеко, похожий на кучу почерневшего от воды плавника на берегу моря, который Даен каждое утро видела, выходя из дома (обычно подобные кучи появляются на побережье после шторма, и вам не хочется подходить, чтобы узнать, из чего именно они состоят), но потом потихоньку обрел некое подобие очертаний. Лучше от этого не стало, ибо это были только очертания, смутные и расплывчатые, а не форма в общепринятом понятии чего-то четкого. У приземистой конструкции, в которой Коди спал и иногда ел – другого значения для них дома не имели, разве что еще иногда прятаться от дождя, если он вконец доконает – была практически плоская крыша и неопределенное количество стенок, созданных из разнородного материала, с первого взгляда не поддающегося идентификации, а еще вся она как будто силилась растечься, расползтись в разные стороны, точно расплавленные часы на картине Дали, распластаться по земле и слиться с ней окончательно.
Вся эта картина поначалу немного напугала Даен. Но когда они подошли, и оказалось, что крыша устлана давно высохшей побуревшей травой, стены сложены из разнокалиберных палок с редкими вкраплениями не менее разнокалиберных темных досок без признаков какого-либо скрепляющего вещества между ними, а вход в дом есть ни что иное, как зияющий пустой дверной проем (еще раз вернемся к сказанному выше – красть было не только некому, но, пожалуй, и нечего), в то время как сама дверь, исцарапанная, в лохмотьях сползающей белой краски, с круглым некогда застекленным, а ныне разбитым окошечком в верхней части, по-видимому, каютная с одного из кораблей, преспокойно стоит себе и работает частью стены, ее страх достиг апогея.
- Можно, я не буду входить внутрь? – спросила она, опасливо вытягивая шею, будто старалась заглянуть за угол.
Вообще, дом выглядел так, как будто об него большая кошка когти поточила, оглашая окрестности чудовищным рокотом громогласного мурлыканья, и доверия это как-то не внушало.
- Что такое? – не понял Коди.
- Я боюсь, что оно рассыплется, - Даен потрясла головой. – Или я упрусь в потолок головой, и тогда оно точно рассыплется. Мне кажется, оно рассыплется в любом случае, вне зависимости от того, буду я там или нет, но тем не менее мне не хотелось бы быть внутри, когда оно начнет рассыпаться.
Коди весело фыркнул.
- Не бойся, - сказал он. – К стенкам можно прикасаться, они от этого не рушатся. По крайней мере, не сразу К тому же моя мать была еще выше, чем ты, и ничего – жила как-то. В крайнем случае ты всегда можешь пригнуться.
Шутник, ха. Уж не думал ли он, что сделал ей комплимент, когда сказал, что она верста коломенская?
Ладно, не стоит об этом. Все равно в баскетбольной команде она была самой лучшей.
- А если по правде, то здесь все крепкое, - уже серьезнее успокоил ее мелкий. – Господин Ханговер как-то умудрился построить этот дом из кустов и корабельных досок. Деревья мы не рубили, да и нечем было. У него был перочинный ножик, но им, сама понимаешь, много чего не сделаешь. Хотя как-то раз он умудрился расколоть целое бревно на дрова. Привязал ножик к палке и начал рубить. Не думаю, что это было так уж необходимо, готовить можно было бы тоже на кустах, просто каждый на этом огромном острове святой Елены развлекается как может, - он пожал плечами и добавил:
- Все лучше, чем сидеть без дела. Мама, например, долгое время только тем и занималась, что ходила по берегу и собирала вещи с наших кораблей, которые выбросило приливом.
Пригнуться и правда пришлось, но только в дверях – внутри было не так уж и тесно. Полумрак пронизывало жидкий янтарь солнечных лучей, заставляющий пылинки плясать не хуже, чем флейта заклинателя заставлял плясать королевских кобр, пока те не вымерли. Предметы, попавшие в световое пятно, виделись резко и ярко, и на их гранях и углах словно плясали сверкающие штрихи, остальные же прятались в полумраке, усиленном за счет того, что глазам не под силу быстро перестраиваться со света на тень.
Вообще, Даен сразу удивило, что всяких вещей, и светлых, и темных в комнате было много, просто ужасно много. Конечно, все их количество в сравнение не шло с весом того барахла, что некоторые пожилые женщины хранили у себя в квартирах, однако в условиях того, что практически все полезные для жизни предметы остались почивать на дне морском рядом со своими хозяевами, это действительно было очень много. Видимо, загадочная леди, мать Коди, и в самом деле долго и далеко ходила. Что ж, каждый и в самом деле развлекается как может.
Около стены стоял стол, сколоченный из куска фанеры и трех коротких брусков. Хотя «сколоченный» здесь не более чем средство художественной выразительности – на самом деле бруски стояли, а фанера просто лежала сверху. На этом довольно шатком устройстве приютились несколько стеклянных бутылок, некоторые целые, другие с отбитыми горлышками, катушка ниток, тех самых, что позволили появиться на свет рубашке Коди и отчасти его штанам, толстая книга в твердой обложке и рамка с черно-белой фотографией довольно бледной бритой под ноль женщины. Под столом спряталось подобие ведра, возможно, когда-то бывшее настоящим ведром, которое не пощадили время и вода, и мешок. Судя по его округлым очертаниям и едва уловимому запаху сухой земли, в мешке была сырая картошка.
Картошкой Даен не заинтересовалась (ну разумеется, ведь у себя в Японии они питаются исключительно сырым рисом), ведро тоже осталось без ее внимания, а вот на фотографию она посмотрела, прищурив и без того узкие глаза, чтобы различить хоть что-то в темноте.
- Твоя мать? – спросила она.
- Ага, - кивнул Коди. – Это старая фотография, - пояснил он. – В смысле, состаренная. Она даже специально оделась так, как одевались десять лет назад. Сейчас, значит – уже шестнадцать лет назад… Не знаю, зачем она взяла ее с собой, но она всегда говорила, что это удачно, потому что здесь нет ни одного зеркала, а забыть, как она выглядит, ей не хочется.
- Что с ней случилось? – без зазрения совести полюбопытствовала Даен. Все эти байки о тактичности застенчивых японцев – всего лишь байки. Безнадежно устаревшие, к тому же.
- Господин Ханговер увел ее искать город в надежде на то, что там кто-то еще есть, и что-то у них там произошло… Не знаю. Он сказал, что она упала в какую-то яму, что-то там себе сломала, и вытащить ее оттуда у него не получилось, но не факт, что так оно и было.
Даен понимающе кивнула. Что ж, двум сиротам жить веселее, чем одной сироте. Хотя бы есть кому пожаловаться.
- Знать бы теперь, куда делся сам господин Ханговер, - заметила она. – Я не видела его уже месяцев пять, а то и больше, если, конечно, время здесь вообще не застыло. Хотя похоже на то. Раньше хоть было что-то, похожее на смену времен года, а теперь и того нет – всегда одинаково жарко.
- Кто его знает, - Коди пожал плечами. – Ему все на месте не сиделось. Вечно ходил куда-то, что-то искал…
В углу лежала какая-то куча из пластика, в прах проржавевшего железа и разноцветных веселеньких проводов. Похоже, это были обломки каких-то раций, или радиоприемников, или, возможно, бортовых компьютеров – разобрать было сложно, так как теперь все это напоминало спрессованный до однородной массы куб мусора на станции переработки технических отходов.
- Старье, - прокомментировала Даен и, мельком взглянув на эту последнюю дань киберпанку, тут же отвернулась от нее, узрев наконец настоящую цель своего прихода.
Цель лежала на кровати, представлявшей из себя мешок, набитый соломой и накрытый чем-то вроде грубой простыни. Возможно, они сами пряли и сами ткали, вдруг подумала Даен, просто с уходом матери Коди куда-то дел за ненужностью соответствующие приспособления. Возможно, сжег. Во всяком случае, корзины они точно плели сами, вроде вот этой, помещающей в себе цель. Она села на тюфяк и заглянула внутрь полусферы с неровными краями. Даже такие края у корзины были чудом, если учесть, что ее некогда изготовил человек, раньше державший в руках только вилку.
Внутри на подстилке из теплой сухой травы маленьким и жалким, изредка вздрагивающим клубком свернулся щенок лабрадора. Он был совсем маленьким, с висячими ушами и светлой шерсткой, его хвостик по толщине напоминал хвостик крысы, да и тот, наверное, пошире будет, а мутные карие глаза были наполовину закрыты.
При появлении Даен щенок даже не дернулся, не шевельнулся. И именно это почему-то заставило дрогнуть даже ее не слишком-то мягкое сердце. И дело было не в том, что перед ней был такая милая, маленькая, сладкая зверюшка, которая может забавно гавкать и прыгать.
Дело было в том, что последнее, даже не «возможно, последнее», а точно последнее млекопитающее на всей грешной Земле лежало и умирало, и ему было плохо и больно, а смерть все не желала сжалиться над крохой и наконец забрать его, тем самым прекратив его мучения.
Она очень, очень осторожно коснулась пальцем бархатной шкурки. Та горела огнем.
И, наверное, испытала то же, что давным-давно почувствовал смотритель зоопарка, взявший в руки самца странствующего голубя, отчаянно отбивающегося от него крыльями и клювом, и вдруг с пугающей, острой ясностью осознал: эй, да ведь он же последний!
Это ощущение, похожее не внезапное воспоминание о том, что, уезжая на Гавайи, ты забыл выключить воду, а ванна заткнута пробкой, усиленное и ухудшенное во сто крат, Даен больше никогда не хотела бы испытать.
Она только и смогла спросить:
- Давно это с ним?
- Дня три, - так же ответил ей Коди. – Ее мама умерла недели с две назад, и вскоре она заболела… Хотя она уже достаточно взрослая, чтобы питаться твердой пищей, да и поначалу все было в порядке, что-то явно пошло не так, и… Ее зовут Гелио, - закончил он, запуская пальцы в волосы у лба, гладко убранные назад, к косе на затылке.
- Гелио, - повторила Даен. Она встала и начала шагать по комнате, подперев подбородок рукой, чей локоть оперся о другую руку, обвившуюся вокруг талии своей хозяйки. Все ее мысли до единой были заняты маленьким существом из корзины. Что делать, что предпринять?
Ее взгляд упал на книгу на столе, и та из-за привычки людей, занятых размышлениями, брать первый попавшийся предмет и вертеть его в руках, тут же оказалась в цепких лапках Движения за Альтруизм, Единство и Надежду. Зашелестели странички, замелькали ровные, отпечатанные в типографии и почти не тронутые влагой и пылью столбики цифр и букв.
Сначала она не могла ничего понять и только листала книгу, пытаясь сообразить, что же это такое и зачем, а потом, сама не веря в свои слова, спросила вполголоса:
- Это что, полная история?
Фолиант был таким тяжелым, что она едва могла его удержать. И от него пахло прошедшими и соскользнувшими в никуда веками.
Та книга, по которой они проходили историю в школе, была тоньше раз в девятнадцать, и набрана была крупным шрифтом. С картинками. С хорошими такими, тщательно детализированными цветными картинками.
А здесь – все было лаконично и точно. Каждая дата стояла там, где ей надо было стоять – от приблизительных сроков постройки египетских пирамид до теракта с башнями-близнецами одиннадцатого сентября две тысячи первого года. И ни одна из них не была упущена. Каждый киевский князь, правивший хотя бы один день, каждый французский король легли в страницу и замерли, отпечатавшись там навек как лик того, что на самом деле было.
- Ну да, - ответил Коди.
- А такая бывает? – усомнилась Даен.
- Ну, видимо, да, раз она есть. Я взял ее почитать. Сначала пробавлялся картотекой и прочей ерундой, а теперь вот, через шесть лет – добрался. Обычно я делаю это прямо там, у столба, но на этой неделе мне надо было присматривать за Гелио. Страшно оставлять ее одну даже ненадолго.
Страницы летели из конца в начало, открывая все новые и новые эры. Вот эпоха возрождения, вот Советский союз…
Взгляд Даен упал в низ страницы и остался там, словно приколоченный гвоздем, около записи, говорящей: «22 июня 1941 года – Советский союз вступает во вторую мировую войну».
Тысяча девятьсот сорок первый. А год конца света, тот, когда разогнали демонстрацию альтруистов, положившую конец всему, был две тысячи сорок первый. Ровно через сто лет.
Сейчас Даен очень пригодилась бы картотека, но и без нее у нее перед глазами замелькали длиннющие цифры – количество погибших во второй мировой. Во время их апокалипсиса навряд ли умерло меньше. Может, больше, может, столько же. И, главное, тоже когда-то летом, не то в июне, не то в июле, в разгар засухи и невыносимой жары…
Круг замкнулся. Один маленький, локальный, как назвал такое Коди, круг. Всего один. Такой короткий – всего-навсего сто лет, и вот он, весь на ладони. Смотри, анализируй, сопоставляй.
Даен хлопнула книжной обложкой из твердого картона, и вверх взметнулось облачко пыли.
- Так что ты там говорил о том, что история циклична? – спросила она, даже не оглядываясь.
- Что ты там увидела? – выдохнул Коди, вскинув голову. Судя по голосу, он насторожился. И главное – он как-то понял, даже не по ее вопросу, прозвучавшему

0

5

вполне нормально, а просто понял, что она увидела что-то незаурядное и, возможно, страшное. Но Даен было все равно.
Еще ни один человек так быстро не уверовал.
Это было похоже на то, что чья-то сильная, уверенная рука сорвала с ее глаз мутные закопченные очки, и то, о чем раньше она только говорила, но не видела, словно выдвинулось вперед и замигало разноцветными лампочками, крича о том, что вот оно, здесь, и весь упорядоченный мир вокруг довольно щелкнул пальцами и объявил: «Бинго!». Если Коди и не был пророком, то гениальный проповедник в нем явно умирал.
К семи кусочкам паззла добавилось еще два, и их не пришлось колотить и подравнивать. Все само повернулось, подвинулось и встало на свои места. Стал виден угловой кусок картинки. Картинка изображала что-то яркое и полосатое, похожее на шизофренический бред или детскую телепередачу.
- Неважно, - сказала она. – Так что?
Коди замешкался с ответом. Конечно, у него и в мыслях не было ничего скрывать и превращать в тайну, скорее всего, он просто пытался выбрать слова, которые смогли бы выразить реальность именно такой, какова она была, а не обозначить ее десятком штрихов, желал сказать что-то четкое и ясное, но Даен секунда казалось вечностью, и ее темперамент, обычно ровный и флегматичный, вдруг горячим вулканом плеснул кверху.
- Ты явно что-то не договариваешь! – прикрикнула она, кидая книгу на стол, отчего тот опасно вздрогнул, а фанера задребезжала. – Иначе ты не трясся бы так над этой собакой. У тебя глаза циника, ты не можешь ее настолько любить! Да и этот обелиск сам по себе в поле не вырос. Ты все знаешь, но почему-то не говоришь, черт тебя побери!
Коди смотрел ей в спину и, очевидно, ждал, когда она вдоволь накричится и снова затихнет. Даен резко повернулась на несуществующих каблуках, чувствуя босыми ногами шершавость земляного пола, избавленного от вездесущей травы, и впилась в него острым, как шуруп, забиваемый в стенку молотком, взглядом почерневших глаз.
- Скажи-мне-все, пацан, - потребовала она, и что-то в ее голосовых связках угрожающе зашипело.
Ее сознанию не хотелось так реагировать. Но в ней натянутой, готовой лопнуть струной запел запоздалый страх фатума. До того она не думала, что все вокруг нее так… неизбежно. Так окончательно. Что все кончится – и больше не будет ничего. Ни второго сезона, ни сиквела. И не стоит ждать неожиданного выверта сюжета перед самым концом, когда все взрывается, зато все выживают, в последний момент забравшись в тайный правительственный бункер.
А теперь она догадывалась. А этот мелкий белесый парень знает – и какого-то ничего ей не говорит!
- Тихо, - сказал Коди и опустился на свою монастырскую кровать. – Если ты немного помолчишь, я все тебе объясню по-хорошему. Глядишь, что-нибудь да поймешь.
Даен покорно заткнулась, намеренно не заметив последней фразы, и оперлась бедром о край стола. Он единственный в этом доме не казался чересчур хлипким, раз устоял после бомбежки здоровенным учебником истории. А то она боялась уже и на пол садиться – ей казалось, что тот провалится, ибо успокоительные речи хозяина с самого начала имели противоположный эффект.
- История циклична, - начал блондин, в задумчивости покусывая тонкие губы. – На этом мы вроде сошлись. Примем за аксиому. Однако круги тоже бывают разные. Когда я сказал тебе, что маленькие круги вращаются внутри большого, я, возможно, был не вполне точен… Я не знаю, как объяснить это тебе, - промолвил он, зажмурившись и нервно переплетая пальцы.
Даен молчала. Он тоже замолчал, и они немного посидели в тишине. Она слышала только его глубокое дыхание и тихое, почти незаметное шуршание воды снаружи. Если бы поднялся хоть небольшой ветерок, трава заглушила бы ручей, но ветра не было.
- Я попробую начать с другого конца, - молвил Коди, откидываясь спиной на шаткую веточную стенку. – Дело в том, что… может быть, ты замечала, когда вы проходили историю… каждая последующая эпоха была короче предыдущей. Иногда намного, иногда всего на пару десятилетий, но всегда короче. Динозавры просуществовали на Земле не один миллион лет, да и Византийская империя как родилась вместе с миром, так и умереть должна была вместе с ним, а вот, например, эпоха развитых технологий… та, что началась около две тысячи двадцатого года, так вот, она ведь прожила всего ничего. Все это – и войны, все более и более страшные, со всеми этими биологическими атаками и ядерными бомбами, и даже человеческие жизни – становится короче и короче. Так?
Даен разглядывала паззл в своей голове. Его новые кусочки пока по форме напоминали миниатюрных осьминогов, да и по консистенции, пожалуй, тоже. Но тем не менее они возникли.
- Так, - кивнула она и позволила ему продолжать.
- Хорошо. Я к тому, что и такое положение вещей можно вписать в круг. Вот представь себе окружность с маленьким центром, с проколом от ножки циркуля. И она, эта окружность, расчерчена на кольца, как диаграмма. Внешнее – самое большое. И по мере приближения к центру они сужаются и сужаются. А мы – человечество, люди – мы прыгаем с круга на круг, снаружи к центру. И по ходу движения смещаемся в сторону. Скажем, по часовой стрелке. И так до самой середины.
Даен представила себе.
Так вот что было нарисовано на той картинке, что она собирала! Окружность в разноцветных полосках, с крохотным эпицентром внутри, похожим на раскаленное земное ядро.
- Если принять это, - продолжал Коди, глядя в потолок. – остается только одна проблема… совсем маленькая. Надо разграничить эти круги, эры. Когда заканчивается одна и начинается другая? Тут попробуй пойми. Считается, что границами исторических периодов становятся всякие крупные важные события, но это ведь чаще всего так субъективно. Несомненно, один кончился, когда произошел тот пожар, потому что людей не осталось… ну, мы с тобой не в счет, мы – последние проявления вида, обреченного на вымирание, - Даен хмыкнула, услышав это, но промолчала. – Даже если бы у нас вдруг ни с того ни с сего родились дети, - на этот раз Даен хмыкнула еще более скептично – они бы прожили жизни – и все. Сами они не смогли бы произвести на свет никого жизнеспособного. Так что это дело решенное. Но что делать со следующим периодом, начавшимся сразу после того, как все сгорело? С тем, в котором вот прямо сейчас живем мы с тобой? Как скоро он закончится с учетом того, что продлится все не больше двадцати лет, а шесть из этих «не больше двадцати» уже прошло? Я не знаю. Но я подумал…
- Так и знала, что ты умеешь, однако радостно видеть подтверждения моей безумной веры.
- И на том спасибо. Так вот. Я подумал, что новая эпоха начнется, когда умрет последнее млекопитающее. Все-таки млекопитающие очень важны в мире. Или, может, не только млекопитающее, а, скажем, последнее животное вообще. Их ведь тоже… нет уже. Всех этих насекомых и птиц – все исчезли. Люди тоже не в счет – мир уже уверен, что они уничтожены. А вот Гелио… Гелио осталось. Пока осталась. О господи, как я косноязычен.
- Ничего, я понимаю, что ты хочешь сказать, так что упрекнуть тебя некому. То есть ты… - подсказала Даен, начавшая уже потихоньку (зато тщательно) кое-что понимать.
- Да, - сказал Коди, и ей показалось, что в его глазах отразилось что-то, похожее на грусть. Или нет, скорее на страх, смешанный с грустью. – Я не хочу, чтобы что-то менялось.
Даен не захотела этого слышать. Это не вязалось с образом пофигиста. В смысле аутиста. Ее мысль предприняла странный скачок в сторону и назад, этакой заячьей петлей.
- Значит, тот несгораемый шкаф в чистом поле поставили те, кто знал о том, о чем ты сейчас говоришь. Или, по крайней мере, догадывался. Они надеялись, что людей все-таки выживет побольше, достаточно для новой перспективной общины, и оставили им… кхм… базу знаний, назовем это так. Как-нибудь приехали сюда незадолго до начала всего веселья и воткнули в землю эту свою стилизованную глыбу, чтобы наивные будущие поколения приняли ее содержимое за мудрость далеких предков. Я правильно говорю?
Это было все, что они могли оставить в наследство выжившим. Детскую энциклопедию, перечень птиц, что больше никогда не прилетят (хотя он, пожалуй, все же попал туда случайно, Даен, по крайней мере, очень хотелось на это надеяться), идеально разложенную совершенно бесполезную картотеку, созданную лишь для того, чтобы занимать место, и единственное сокровище – их настоящее прошлое под картонной обложкой, то, что на самом деле было.
- Наверное, правильно.
Сегодня солнце зайдет.
И уже неизвестно, взойдет ли оно завтра.
Если умрет этот маленький, пожираемый лихорадкой детеныш собаки, в мире что-то непоправимо, безнадежно перевернется, и тогда ничего уже нельзя будет обещать.
Квадратное изображение круга в радужных разводах вроде следов бензина на луже собралось и завертелось на воткнутой сквозь центр стальной иголке, как юла, сливаясь в сплошное пятно, круглое и белое.
Гелио запищала. Вышло очень жалко или, скорее, жалобно, протяжно и высоко, как скрипение старой двери на заржавевших петлях. Как-то раз у Даен сильно простудилась черепашка, когда два дня просидела в подвале, так вот, она издавала похожие звуки, а потом ее усыпили.
- Мы говорим не о том, о чем нужно, - решила Даен, стараясь не моргать, ибо каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ними плясала разноцветная окружность. – Я пойду за молоком, а ты пока заверни ее во что-нибудь, что найдешь. Согрей, в общем.
За время их разговора она сориентировалась в пространстве. Ручей, который она слышала, впадал в море рядом с ее домом, она вспомнила это буквально только что. Оставалось только определить, в какой стороне – а это легко, когда знаешь, где находился холм – и идти вдоль воды. Потеряться сложно, тут не так много ручьев, если вспомнить о том, какое все вокруг сухое и горячее.
- Ладно, - кивнул Коди, пододвигаясь к корзинке.
Даен покинула растекшийся дом, захватив с собой твердую и непоколебимую уверенность в том, что Гелио надо во что бы то ни стало спасти. Кот-д’Ивуар произнес заветные слова. Оказывается, она тоже не хотела, чтобы что-то менялось. Ей нравилась новая жизнь. Тихо, тепло, никаких тебе машин, никто не трогает, свежий воздух, тяжелый и здоровый физический труд, приятное общение… с самой собой - а с кем еще можно приятно пообщаться? Плюс – никакой политики, никакой бюрократии, никаких инфляций и вооруженных конфликтов. Нет, ее определенно все устраивало, совершенно все.
За размышлениями о том, что былой порядок может быть утрачен в мгновение ока, сменившись хаосом, она даже не заметила, сколько времени у нее занял путь домой. Ручей и в самом деле вывел ее, как путеводная нить, на песчаный берег, где волны лизали прибрежные камни, там она догадалась повернуть голову и обнаружила, что уже на месте.
Когда они с отцом прибыли сюда, в место их будущего пожизненного заключения, далеко от берега отходить не пришлось – прямо тут, у края моря, нашлись уцелевшие постройки. Их значение определить так и не удалось, как и строителей, но тем не менее ее дом, в отличие от хибарки Коди, не напоминал мягкий сыр, полежавший на солнце – скорее, он напоминал бетонный спичечный коробок. И таких в ряду стояло не меньше десятка. Что ж, зато он не собирался разваливаться, и она могла спокойно хоть чечетку танцевать, хоть об стены орехи колоть, если бы у нее были орехи, конечно.
Двери в проеме у нее не было точно так же, как у Коди, и напротив этого проема в противоположной стене был еще один проем, тоже без двери, и комната получилась со сквозной дырой. Так что температура тут стояла такая же, как и на улице – а у блондина было прохладнее и вроде даже не так душно. Ладно, тут он ее обогнал.
Зато у него не было подвала, а у Даен был. Она резвенько прыгнула в дырку в полу, из-за которой ночью лучше было ходить с осторожностью, чтобы сохранить ноги и голову в целости, отыскала там бутылку с молоком, придирчиво оглядела и понюхала. Что ж, для продукта трехсуточной свежести очень даже прилично – спас холод подземелья. Лучшего желать не приходится. Надо было захватить с собой с материка холодильник. На солнечных батарейках. Ну, или на работе водяной мельницы, все одно – электричества-то нет. Да и мельницы тоже. Да и воды, пожалуй. Вот черт.
Ладно. Пора в обратный путь. Она спрятала бутылку за пазуху, чтобы хоть как-то уберечь ее от солнечных лучей. Черная тряпка была бы как нельзя кстати, но у нее из мебели имелись только эта бутылка с крышкой и еще одна бутылка без крышки, а из одежды – рубашка и штаны. Мужские, еще отцовские, пятьдесят какого-то там размера. Ботинки он еще задолго до своей смерти выкинул за ненужностью, а рубашку отдал ей – из единственного своего платьица она выросла в момент, вытянулась вверх, как бамбук – и сам остался в одних этих штанах. Кстати про штаны. Даен отыскала их в каком-то углу, вынула бутылку из-за пазухи и завернула в штанину. Так все-таки получше будет.
Она шагнула за порог, одним прыжком перемахнула через узкую капустную грядку, уставленную созревающими гладкими, глянцевито поблескивающими в сиянии небесного светила кочанами, которым суждено было стать ее пищей на ближайшие два месяца, пока не вырастут новые, нашла протоптанную дорожку в желтой траве, ручей рядом с дорожкой и пошла обратно, неся сверток с бутылкой под мышкой.
Теперь она могла немного не думать ни о каких глобальных проблемах, подгоняемая приятным чувством того, что свою часть договора она выполнила, то есть теперь чья-то бессмертная душа по контракту принадлежит ей, и смотрела по сторонам.
Деревьев не было, но не было их точно так же, как и утром, не больше и не меньше, то есть об этом можно было вообще не задумываться. Не было и мошек. Это было прискорбно, но, опять же, привычно. Зато когда Даен запнулась за колючку, коварно притаившуюся в траве, отпрыгала свое на одной ноге, ругаясь сквозь зубы, присела на корточки, раскопала переплетение желтых лент и стала изучать мнимую ежевику, она увидела что-то новенькое. Листьев у нее и правда не было. У нее были только колючки, большие и острые, и вообще вся она выглядела как-то очень уж неживой, радиоактивной такой, и напоминала проржавевшую до черноты колючую проволоку. Даен даже попробовала сломать стебель, чтобы убедиться, что это и в самом деле растение, а не металл. Сломать получилось – ценой исколотых в кровь пальцев. Но, признаться, ей было бы спокойнее, если бы это и в самом деле была колючая проволока. Привезенная, скажем, инопланетянами – это чтобы не нарушать логику вещей.
Как только аморфный дом Коди появился в поле ее зрения, ей захотелось побежать бегом, но она не стала, опасаясь других колючек, и дошла до него не спеша и с достоинством. У задней стенки, под крепким навесом из плетеного из прутьев полотна и двух шестов, бросающим тень на голую иссушенную землю, чинно высились тонкие и высокие зеленые кустики, высаженные идеально ровными, как по линейке, рядами. Они цвели маленькими ярко-синими цветами. Даен узнала картошку и только подивилась столь неудачному месту ее посадки – там, где дождь не может поливать грядку. В отличие от логики вещей, логику этого пацана свыше не дано понять никогда и никому. Она даже хуже женской, право слово.
Она вошла и объявила:
- Та-та-да-там-тадам!
Коди поднял голову и повернулся на звук. До этого он сидел, наклонившись к корзинке.
- А, привет, - рассеянно сказал он.
- Отойди и не мешай работать, - высокомерно велела Даен, делая соответствующий жест рукой, приглашающий мелкого предоставить корзину и ее жильца (вернее, уже почти не жильца, как в том анекдоте про девятиэтажный дом) в распоряжение профессионала, и пояснила. – Как раз в этом самом месте в игру вступаю всемогущая я.
В списке вещей, от которых она хотела бы умереть, скромность болталась где-то в хвосте, между самосвалом и виноградной косточкой.
Коди только пожал плечами и покорно отполз к противоположной стенке, чтобы наблюдать за ее действиями издалека.
Он укутал Гелио простыней, той самой, что раньше лежала у него на кровати. Что ж, кровать от этого хуже не стала, хуже было некуда, а вот способность самодельной грубой материи, напоминающей выбеленную мешковину, согревать вызывала сомнения. Но вряд ли у блондина имелось что-то еще, иначе он не стал бы так халтурить. Его заинтересованность в этой собаке, если верить его словам, была возведена в квадрат.
Даен распеленала бутылку, при этом укрыв пол штанами, отвинтила крышку, налила в нее немного молока и предприняла попытку напоить им щенка. Но это принесло мало результатов. Ей удалось добиться только того, что зверек пару раз коснулся его языком и снова замер. А еще через несколько секунд она отдернула руку, едва удержавшись от визга. Прикасаться к этой бедной маленькой собаке, чувствовать жар ее шкурки и то, как расширяется и снова уменьшается ее грудная клетка в такт тяжелому дыханию, улавливать пальцами биение сердца – все это было просто выше ее сил.
Украдкой скосив глаза назад, она убедилась, что Коди ничего не видел, а если и видел, то молчит. И вдруг поняла, что больше они не смогут ничего сделать. Все их надежды и желание помочь свелись к этой белой бутылке, но ничего не вышло. Ставка не сыграла, потому что казино сгорело позавчера.
Она отвернулась и отодвинула корзину к стенке, просто чтобы убрать ее подальше от себя. То же чувство командовало ее руками, когда она прятала в обелиск дневник маньяка.
Коди смотрел на нее из-под решетки длиннющих светлых ресниц цвета пшеницы, и Даен вдруг подумала, что если бы все не умерли, у него была бы чудесная жизнь. Наверняка была бы. Его бы все очень любили. Почему-то все любят хорошеньких мальчиков. Да еще и эта его странная манера общения с людьми… У него бы отбоя от поклонниц не было, ведь, как известно, чем больше тебе нет до девушки дела, тем выше степень ее заинтересованности в тебе. Да и в обществе его уважали бы.
И, так же внезапно сверкнуло у нее в мозгу, именно поэтому он так счастлив, что все умерли. И его ни капли не смущает, что во всем мире он, считай, один посреди огромного желтого поля.
- Хочешь вспомнить детство? – предложила она, помахивая в воздухе полупустой бутылкой, и, не дожидаясь ответа, закрыла ее крышкой и аккуратно прокатила по полу.
Пацан поймал ее у стенки, откупорил и, закрыв глаза, припал к горлышку. Такой забавный. Вроде и не ребенок вовсе, и так спокойно говорит о том, что все былое ушло безвозвратно, а еще способен в жаркий день сидеть в темной душной комнате и так искренне наслаждаться теплым, уже кисловатым молоком в старой бутылке из-под бренди.
Бутылка снова покатилась. Коди проследил, чтобы Даен не дала ей обо что-нибудь разбиться, и поблагодарил:
- Спасибо.
Даен кивнула.
За весь день он ни разу ей не улыбнулся. Наверное, его идеальные мимические мышцы вообще не умели сокращаться соответствующим образом. Что ж, оно и к лучшему. Так она хотя бы уверена, что не попала в карамельную фантазию юного писателя. Так она хотя бы уверена, что если… хотя, наверное, лучше сказать, когда… или все-таки если? В общем, если или когда, не важно, все кончится, то оно кончится, быстро и насовсем, а не будет трепыхаться в последних попытках выкарабкаться. Это будет идеально отточенное лезвие гильотины, а не тупой топор палача, способный только перебить позвонки, но не убить. Они не будут мучиться. Гелио последняя мученица этой планеты.
Больше они не сказали друг другу ни слова. Вообще, они вели себя словно дети в больнице. Просто сидели и глядели в потолок, иногда меняли позу и дислокацию, вставали, делали пару кругов по комнате, снова садились. Время медленно текло, тянулось и пахло чем-то химическим, как лак для ногтей. В конце концов дышать стало невозможно, словно перед грозой. Теперь Даен сидела у стены со входом, а Коди – на своем матрасе.
И Даен сквозь ощущение потери реальности, объема и цвета всем происходящим вокруг, которое появляется, если долго сидеть неподвижно и молча, услышала, как, наклонившись к грубому гнездышку Гелио, он тихо и ласково говорил ей:
- Гелио, девочка моя…
И глаза его на этих словах – она готова была поклясться – смотрели умоляюще и тепло.
А потом он вздохнул и молвил:
- Ладно, Абсолют с тобой. Хочешь идти – иди.
Узкая бронзовая ладонь всего один раз нежно и бережно коснулась собачьей головы, после чего он отвернулся, сел в угол около стола и больше к корзине не приближался.
Она умерла минут через десять после того. Даен ничего особенного не слышала и не видела, она поняла, что это случилось, только потому, что дышать в комнате стало заметно легче
Она заставила себя встать, упершись руками в затекшие колени. За окном было тепло, но не так ярко, как раньше. Значит, полдень уже миновал часа два назад. Вроде как.
- Пойдем, что ли, - молвила она голосом, искаженным от долгого молчания. Сухие губы не слушались.
Коди молча кивнул, тоже поднялся и за ручку перенес корзину на стол. Даен оторвала кусок от брюк, подумав, что надо все-таки отдать дань вековым траурным традициям, и они завернули в него маленькое быстро холодеющее тельце. Золотая шерстка в миг посерела, а глаза потемнели, словно вместе с дыханием жизни существо, наконец-то нашедшее исход своей боли, покинули и остатки былой красоты. Сверток получился совсем маленький. Он поместился бы в нагрудный карман на отцовской рубашке, но они осторожно уложили его в старую, окаменевшую от морской соли черную дамскую сумочку с позеленевшими металлическими пряжками. Пряжки траурно брякнули, когда Даен взяла сумочку в руки.
Под столом, рядом с тем, во что судьба-злодейка превращает ведра, спряталось подобие деревянной лопаты – крепкая палка с заостренной спереди дощечкой. За отсутствием гвоздей палка с одного конца была расщеплена надвое, и дощечка крепко сидела в получившейся щели. Наверное, этой штукой мальчик копал – и сажал – картошку. Интересно, это тоже сделал господин Ханговер? Если так, то он действительно был (а может, есть и до сих пор, не так уж это теперь и важно) очень умным и умелым человеком, это надо признать. Суметь без единого гвоздя и почти без материала, располагая только одним маленьким ножиком так хорошо устроить своих друзей не так-то просто.
Около дырки, заменяющей дверь, снаружи, были кучей свалены разнокалиберные дрова, и, выходя, Даен своевольно завладела довольно широким поленом, цапнула ножик, воткнутый тут же в какую-то деревяшку, и поспешила догонять Коди.
Они направились в сторону холма. Сначала она подумала, что умнее было бы пойти на побережье, где копать могилу в песке гораздо легче, чем в затвердевшей, как глина, земле, но потом поняла, что там ее наверняка рано или поздно размоет приливом, и это будет нехорошо. В молчании они обогнули холм с обелиском, и Даен увидела другой холм.
Этот холм был практически пуст, только на вершине его, почти по центру, но все же немного сместившись направо, стояло полено, почти такое же, как она держала в руках, и на нем было вырезано имя – Милитари.
- Когда началась эта возня с альтруистами, - пояснил Коди – мы только-только купили Милитари, вот мама и решила назвать ее… в духе времени, так сказать. Она мать Гелио. Вернее, была когда-то. А может, теперь и снова мать. Не знаю, все это философия.
Даен кивнула молча. Вообще, эта его реплика стала маленьким звуковым островком среди моря тишины. Молчало все. Молчала золотая трава. По земле бесшумно скользили тени больших облаков, принесенных ветром откуда-то очень издалека.
Коди копал маленькую прямоугольную ямку, а Даен в это время сидела рядом, сложив ноги бабочкой, и вырезала буквы на своем импровизированном надгробии. Г-е-л-и-о. Всего пять, очень мало, поэтому каждую она писала очень тщательно, оставляя в дереве глубокие бороздки и счищая вокруг них кору. Потом заточила брусок с одного конца, чтобы легче было вбивать его в землю, отложила в сторону и несколько минут наблюдала за тем, как блондин работает. Потом окликнула его и спросила:
- Устал? Давай дальше я.
Он отдал ей лопату, и это был еще один хороший знак. Даен всегда считала, что повседневная саможертвенность – это глупо.
Хотя и копать там осталось всего ничего. Ей показалось, что она всего два раза ударила в землю тупой дощечкой, как Коди решил:
- Хватит, достаточно.
Он подошел к ней, прижимая к груди сумку своей матери, и Даен вдруг почувствовала укол совести.
Весь этот день, который они просидели на полу у него дома в незнании и ожидании чужой смерти, когда они еще надеялись на то, что смерть эта придет не сейчас, а когда-нибудь потом, сама она надеялась на это, потому что боялась, что что-то изменится, и ей будет хуже, нежели сейчас. А он надеялся, потому что ему просто не хотелось, чтобы Гелио умирала, ей наконец-то стало понятно, что это действительно так, и вся эта его болтовня о страхе перед переменами есть ни что иное, как блеф. В его поведении не было ни одного корыстного мотива. Возможно, она слегка погорячилась, когда записала его в ряды циников. В конце концов, циники - люди неприятные.
Они опустили ее в могилу, прямо так, в сумке. Сумка сегодня у них была вместо гроба. Потом засыпали ямку пылью, в которую земля превратилась сразу после того, как ее вынули на поверхность, и Даен гордо вбила у ее дальнего конца свое деревянное творение. По ощущениям, вытащить его теперь смог бы только король Артур. Значит, по крайней мере ветер ее не свалит.
После этого они не знали, что им нужно делать дальше. Стоять в молчании, как это принято, не хотелось, потому что скорби в них не было ни капли. Она вся сконцентрировалась в тех часах, проведенных в мучительном ожидании, и как только закончилось оно – закончилась и скорбь. То, что они делали сейчас, было условностью, действиями чисто механическими.
И вдруг по травяному полю прошел порыв ветра. Единственный, но сильный, он взметнул пыль, раздул парусом рубашку Даен, растрепал волосы Коди, чуть не сбив его с ног, и трава загремела и запела.
Даен казалось, что вокруг нее отчаянно громко рвутся миллионы взрывов, и только через минуту она поняла, что оглушительному буйству травяного моря вторят жестяные раскаты далекого грома. Горячий ветер пах водой, мокрой пылью и озоном. Она оглянулась и увидела, что небо востока почернело и провалилось на уровень ближе к земле.
- Будет гроза, - сказала она.
Вся их принужденность куда-то исчезла – момент был упущен, и если бы они начали скорбеть теперь, это стало бы запоздалой мерой, поэтому ответственность с них была целиком и полностью снята.
- Ты думаешь, это очень необычно? – отозвался Коди и слабо улыбнулся. Надо же. Умеет ведь.
- Ты пойдешь домой? – спросил он немного погодя.
- Ну да, - кивнула Даен. – А что?
- Я могу проводить тебя, - предложил блондин.
- Дождь может начаться с минуты на минуту, - с сомнением качнула головой Даен. - Ты успеешь потом дойти к себе?
О, это у них сегодня основная тема для заботы. Что она, что он – оба хороши, оба сомневаются в способности друг друга добраться до собственного жилища без происшествий.
- Не растаю, - весело отмахнулся Коди и дернул плечом. – Чай, не глиняный голем.
Даен согласилась с этим неоспоримым утверждением, и они спустились с холма, чтобы красиво уйти на закат.
Получилось так, что не столько он ее провожал, сколько она вела его, чтобы показать, где живет. Наверное, со стороны это выглядело довольно смешно – она шествовала чуть впереди, вся такая из себя высокая, как топ-модель, и распрекрасная, играя с ханговерским ножиком (ежеминутно рискуя отрезать себе палец или пригвоздить к земле ногу), а он пытался поспеть за ней сзади, и для этого ему приходилось идти быстро – ноги-то короткие. В конце концов Даен сжалилась над ним и нарочно сбавила скорость.
Они вышли за границу волнующегося травяного океана где-то далеко от ее дома. В поле часто так бывает – свернешь на полшага в сторону, и попадаешь уже совсем не туда, куда шел. Здесь на берегу неприкаянно и невинно лежали огромные бетонные круги, похожие на жернова, каждый в диаметре больше роста Даен, тоже немаленького. Наверное, раньше, когда люди жили не только в мире вообще, но и в Америке в частности, тут были волнорезы или что-то типа того. Рядом из песка выходила толстая труба, полуразрушенная, едва не разваливающаяся, и ее каркас из темных металлических прутьев, кое-где оголенный, походил на рыбьи ребра. В пустом нутре трубы гулко плескалась соленая вода
- Пойдем туда, - предложил Коди и, не дожидаясь ответа, первым полез на трубу. Даен вприпрыжку последовала за ним.
На ощупь металл был горячим и шершавым. Бедный пацан, он ходит в ботинках, в этом атавизме цивилизации, и ничего этого не чувствует.
Она встала на край, посмотрела вниз, в темнеющие морские глубины, и вдруг сказала:
- Я только что видела латимерию.
- Тебе показалось, - успокоил Коди голосом матери, которой ребенок сообщил, что мимо него по тротуару пробежал зеленый хомяк.
- Может быть, - согласилась Даен. – Но эта штука в воде и в самом деле была похожа на латимерию. Возможно, это была тень.
- Все возможно, - согласился мальчик.
- Тебе выгоднее было бы поверить, - заметила Даен. – Это ведь еще одно подтверждение того, что ты говорил мне о внешнем кольце истории. Все возвращается на круги своя.
- Это ты все время твердишь, не я, - спокойно возразил Кот-д’Ивуар. – То, о чем я действительно говорил, не нуждается в подтверждении.
- Может, и так, - согласилась Даен и вдруг вспомнила. – А знаешь, я придумала еще один вопрос.
- Вопрос? – не понял Коди.
- Ну да. Ты говорил о вопросе с определением границ эпох, их начала и конца. А у меня есть другой вопрос, и, по-моему, он гораздо важнее. Что будет, когда мы дойдем до центра? Для нас это более чем насущно.
Блондин задумался и замолчал. Даен села на трубу и свесила ноги в воду, слегка опасаясь, что ее укусит латимерия.
- Ты знаешь, - сказал он через некоторое время – я думаю, что в центре все начнется заново.
- То есть это не конец света? – спросила Даен.
- Нет. Говорят, за три года до конца света перестанут идти грозы. Пока мы можем жить и ни о чем не беспокоиться.
- А что тогда, если не конец света?
- Я думаю, это… перерождение. Катарсис. Очищение огнем, которому раньше подвергали только ведьм.
Даен помолчала, а потом упрямо повторила:
- Так что же все-таки будет?
- Не конец света, - тоже повторил Коди. – Ты знаешь, мне всегда казалось, что сначала будет медленное угасание. То, что происходит сейчас. Как бы… обнуление всего, что уже было когда-то сделано, зачистка местности, чтобы потом легче было строить на ней что-то другое. Ведь все эти зайцы и деревья, они ведь исчезают не потому, что их истребили или что-то еще, ну, по крайней мере, не все. Они исчезают для того, чтобы не мешали. Чем переделывать старое, всегда легче начать все заново. Чтобы не исправлять всего того, что напортачил.
- Твои слова очень странны, - молвила Даен, до сих пор глядя в воду в надежде снова увидеть латимерию. Что-то эта чертова тварь все не шла у нее из головы. – Мне кажется, ты клонишь к тому, что природа просто поняла, что из людей ничего хорошего не выйдет, что ей надоели их выходки, и ей вдруг пришло в голову, что есть смысл лучше попробовать что-нибудь другое. Диаметрально противоположное. Каких-нибудь семилапых камышовых пенчакряков.
- Я клоню к тому, что, возможно, так оно и есть, - кивнул Коди. – И даже эти твои семилапые пенчакряки вполне возможны, хоть и не слишком вероятны. Ты понимаешь, ведь рано или поздно люди сами бы покончили с собой. Взорвали бы что-нибудь слишком большое, или изгадили бы экологию до невозможности, или придумали бы какую-нибудь болезнь и сами бы от нее перемерли. К этому все и шло. И поэтому кто-то или что-то сделало так, чтобы, пока не поздно, не допустить полного разрушения. Чтобы спасти то, что еще не уничтожено или хотя бы уничтожено не до конца. Сейчас все закончилось – да, это так. Но ведь планета цела. Моря, океаны – все практически цело, оно восстановится, если просто оставить его в покое и не трогать. А то, что все выгорело, даже к лучшему. Я слышал, на золе… все, что угодно, растет быстрее.
- Но ведь это не вписывается в общую ситуацию, - возразила Даен. – Никаким боком, совсем. Ведь каких-то десять лет назад еще ничто не предвещало беды. Экологическая обстановка в принципе была сносная, то есть в респираторах пока никто не ходил, общество тоже разлагалось не больше, чем обычно. А в природе ничего вдруг не происходит, не такая она легкомысленная дама, чтобы действовать с бухты-барахты. Это должно было начаться гораздо раньше, и все бы заметили и подняли панику и забегали туда-сюда. Разве нет?
- Я думаю, что на самом деле все было задумано не так, - медленно проговорил Коди. – Но как плавная, длинная и красивая парабола. Сначала самая низшая точка, потом неспешный подъем, пик – не возьмусь сейчас сказать, когда именно он был - и такое же неспешное угасание. Но люди, как обычно, все испортили. Они поставили на пути этой траектории полета истории большую кирпичную стенку человеческого фактора. И история шлепнулась в эту стенку, а потом стремительно сползла по ней вниз и больше не двигалась. И получилось именно то, что мы с тобой – единственные из всех - теперь наблюдаем, сидя на краю мира.
- И что, теперь мы не должны ничего делать, кроме как наблюдать? – спросила Даен и с ужасом поняла, что еще чуть-чуть – и ее голос дрогнул бы. Перед этим она попыталась представить историю, безжизненно стекающую на пол по некоей вертикальной поверхности. Получилось плохо.
- А зачем? – пожал плечами блондин. – Теперь от нас нет никакой пользы. Даже если мы будем стараться изо всех сил, этого не изменить. Единственное, что мы можем сделать – это не мешать. Просто не мешать и смотреть на то, как исчезают кусты, и кругами ложится мертвая трава, потому что раньше не было и ее – это будет позже, через несколько лет, так что пока можно об этом не думать, но будет. Возможно, если мы по какой-то непонятной причине захотим прожить еще немного, нам придется бороться за жизнь, потому что станет еще жарче, пресной воды еще меньше, и, возможно, нам нечего будет есть. Но сейчас главное – ничего не трогать и

0

6

не оставлять после себя. Ни растений, ни сооружений, ни воспоминаний, ничего, что могло бы остаться и развиваться после нас.
- Так вот почему у тебя картошка закрыта от дождя, - догадалась Даен. – Чтобы потом, когда ты умрешь, она не смогла бы расти дальше без воды. Надо же, я никогда бы не додумалась… Но подожди, - оборвала она сама себя. – А как же эта труба, эти бетонные штуки, мой дом, наконец? И тот фонарный столб на холме? Твой дом – другое дело. Но они же каменные, каменные и железные. Они останутся надолго после того, как мы исчезнем.
- Надолго? – с легкой усмешкой переспросил Коди. – Долго – это слишком относительно. Может быть, для человека десять, двадцать, пятьдесят и сто лет – это долго. Но стоит исчезнуть последнему человеку…
Он помолчал, прикрыв глаза, а потом заговорил с такими интонациями, словно декламировал наизусть что-то, что давным-давно прочитал в книге – приглушенными, едва приподнятыми, слегка неестественными:
- Если бы ты была землей, - говорил он - вот этим материком, ты бы увидела, как веселыми стайками, откидывая ненужные теперь лапки, ящерицы кидаются в воду и становятся рыбами. Ты бы увидела, как вечные льды на полюсах в мгновение ока испаряются, словно снег на сковородке, и как континенты сползаются и слипаются вместе. И ты бы даже не заметила, как этот бетон, этот гранит, эти бревна и железо рассыпаются в пыль, как ветром сдувает тот холм, где мы сегодня сидели, потому что для тебя они исчезли бы так быстро, как будто их и не было вовсе. Чем больше на Земле людей, тем медленнее течет их время, превращая каждый день в маленькую вечность, полную ненужных слов и дел – и тем быстрее раскручивается пружина их истории.
Даен слушала, как завороженная. Отойди он сейчас вправо – ее голова непроизвольно повернулась бы следом. А он говорил, и в его глазах, в его разом ставших далекими и отрешенными глазах отражались желтый песок, желтая трава, желтое солнце - все желтое, что только было в этом мире. Они горели ярче, чем глаза тигра в лесу тропической ночью, и в то же время были как будто подернуты лондонской утренней дымкой.
- Значит, мы с тобой все задерживаем? – едва слышно уточнила она, не смея отвести взгляда от его лица.
Это было почти страшно – знать, что сейчас время тянется патокой, и мир томится в жаре, ожидая перерождения, воскресения и новой жизни, и не может дождаться, потому что есть они, и поэтому все стоит, и что стоит им пропасть – и все вздрогнет и понесется, и не будет больше этой тишины и неподвижности воздуха, оковы падут, брякнув о невидимые булыжники, и от всего этого их отделяет десять лет. Десять лет, что были бы такими короткими, будь она камнем или водой, десять лет, что она не заметила бы, будь она солнцем, десять лет, что покажутся вечностью ее несовершенному человеческому сознанию.
- Не думай об этом, - посоветовал Коди. – Это ожидание не томительно ни для кого.
- Ой ли? – усомнилась Даен.
- Зато мы с тобой теперь можем спать столько, сколько захотим, - отозвался мелкий.
- В конце концов, - сказал он, испытывая потребность закончить. – В конце концов, когда пружина крутится слишком быстро, заряд скоро кончается. Но после этого часы обычно заводят снова.
И добавил еще:
- Тебе поможет, если ты попробуешь осознать двоякость времени. Нас с тобой мир тоже не замечает. Его время не длинное. Его время – это не время вообще. Это… кристалл. Ну, и все такое. Ты понимаешь.
- Все будет точно так же, как и было? – спросила Даен немного позже. – Потом, через много-много лет?
- Все начнется так же, как и начиналось в прошлый раз, - поправил Коди. – Но про то, как все пойдет дальше, я не могу сказать ничего. Дорого бы я дал, чтобы самому узнать об этом…
- Лучше не стоит, - заверила Даен. – Там варианта только два – апокалипсис и утопия. А находясь в счастливом неведении, можно вообразить, что все будет именно так, как должно было быть у нас, пока что-то не пошло не так. Так, как должно быть на любой правильной планете. Не очень-то здорово разочаровываться в новом мире еще на закате старого, как считаешь?
- Что верно, то верно, - кивнул Коди.
На западе, впереди и справа от них горел закат.
- Смотри, - сказал блондин. – Вон там, сбоку от солнца, как будто горы. Может быть, мне кажется, а может быть, они и правда есть где-то там, на другом берегу. Это такая штука… кажется, называется фата-моргана.
- У тебя случайно в детстве не было брата-близнеца? – осведомилась Даен, пытаясь заставить себя улыбнуться.
Теперь она поняла его роль в этой истории.
Коди не был ни пророком, ни проповедником. Он выполнял несколько другую функцию. В его обязанности входило произносить вслух то, что и без того носилось в воздухе. Работа не из самых приятных и почетных – ведь, по сути, ты никогда не говоришь ничего нового – но без нее никак не обойтись. Иначе все перипетии запутанного и закрученного сюжета так и не будут никому понятны, даже здесь, в этой повести, имеющей всего двух героев.
Закат и в самом деле был прекрасен.
Справа высились горы, которых никогда не было, и можно было даже различить сосны и снежные шапки на вершинах, слева ослепительно белел полярный ледник, а посередине солнце, придавленное сверху свинцовой печатью темно-синего облака, опускалось в волны цвета расплавленной стали, со всех сторон окруженные другими, холодными и темными, похожими на слюдяную рыбью чешую. Ряд домиков-дольменов, среди которых один принадлежал ей, сзади подсвечивался солнцем, и сквозные проемы, прошитые золотыми лучами, казались арками сказочного виадука. А где-то далеко сзади небом уже полностью завладели тяжелые волнистые тучи, и ей показалось, что на темном и страшном востоке все лютой ненавистью ненавидело запад, светящийся золотом и теплом изнутри.
Сверху капнуло. Даен подставила небу раскрытую ладонь, и на нее капнуло тоже. Начинался дождь.
Коди спрыгнул с трубы на стремительно темнеющий песок.
- Что ты будешь делать, малыш? – спросила Даен вдогонку, поднимая голову и поворачивая ее вслед пацану.
- Спать, - спокойно ответил тот.
- А потом?
- Потом проснусь, полью картошку и, если не будет дождя, пойду к холму и верну полную историю в ящик. А если будет дождь, останусь дома и буду ее читать. Возможно, поем. Или схожу погулять.
- Я тебе удивляюсь, - сообщила Даен. – Как ты можешь делать все это, зная то, что ты мне рассказал? И наверняка ведь это еще далеко не все, тебе известно гораздо больше, а ты живешь себе как обычно и живешь.
Коди остановился и посмотрел на нее через плечо.
- А разве тебе это не нравится? – просто сказал он.
И, не дожидаясь ответа впавшей в ступор Даен, пошел дальше, бросив ей на ходу:
- Самоубийство можно и не совершать. Мы и так умрем раньше, чем нам станет достаточно сложно существовать, и это тоже будет нормально и для нас, и для всего окружающего. Остатки вида, обреченного на вымирание, исчезают быстро. Я готов ставить на то, что по крайней мере завтра ничего не изменится. Солнце взойдет. А нам ничего большего и не нужно. Спокойной ночи.
Стоп. Может, она все-таки сама ляпнула ему про это солнце? Нет, она бы запомнила.
Даен, глядя ему вслед, еще раз подивилась тому, как же не ко времени и не к месту тут пришелся этот парень – и как одновременно кстати он тут оказался. Такой невозмутимый, такой совершенно очевидно двуликий – этих его скачков из одной крайности в другую не заметил бы разве что слепой. И эти его паузы в самой середине фразы, как будто он забывает, что именно хотел сказать, и пытается вспомнить… Нет, у него определенно некогда был брат-близнец, потерянный в роддоме и впоследствии умерший. Иначе этого не объяснить.
И ведь он был совершенно прав, как и всегда.
Ей нравилось спать столько, сколько ей хотелось спать. Ее страх перед фатумом отжил свое, после чего оборвался и утих. В конце концов, паника, жалобы и причитания не были ее атрибутами – нет, увольте, это к кому-нибудь другому. Ей всю дорогу дела не было до судьбы человечества, а о судьбе мира он сам позаботится и без нее. А значит, не о чем и волноваться.
Закат догорал, дождь усиливался, и шелест его капель в траве смешивался с шорохом набега морских волн на ее трубу. Вода тоже потемнела, и теперь увидеть в ней латимерию не было ровно никакой возможности, но вынимать из нее ноги Даен не стала, и им было тепло и мокро.
Она тоже знала, чем она будет заниматься завтра.
Для начала, поставит над своей капустой навес. Возможно, для этого придется заручиться помощью Коди.
И после этого всю оставшуюся жизнь будет абсолютно спокойна. Ведь даже если они не приносят пользы – вреда они тоже не приносят, не принесут и не приносили никогда.
Когда-нибудь все начнется заново. Пусть даже это будет не при них, пусть даже никто о них не вспомнит и не узнает – все начнется заново, и вокруг двух деревяшек с нацарапанными на них именами вскочит и развернется из пружинок папоротник, похожий на зеленые перья.
А дневник маньяка она утопит в море. Завтра же. Засунет вот в эту самую трубу, на которой теперь сидит, ибо море стерпит все. Слишком оно древнее. Ему тоже всю дорогу дела не было до судьбы человечества.
И в этом их с Даен сходство, первое и последнее.
Но, разумеется, до Коди, для которого существует только то, что здесь и сейчас есть у него перед глазами, им обоим далеко. По правде говоря, она отнюдь не была уверена, что пацан до сих пор помнит о ней.
А значит, не быть ей Евой.
Но это тоже к лучшему.
Она будет сидеть вот здесь, на этой железке, на воплощенном краю мира, в предбаннике новой жизни, свесив ноги вниз, сидеть, смотреть и запоминать. Когда-нибудь, возможно, ей удастся остановить ток собственной крови, сравнять температуру своего тела с температурой воздуха и перестать замечать, какое время на самом деле долгое. Тогда и она сможет увидеть, как прыгают в воду ящерицы, превращаются в воду ледники, вырастают новые деревья…
А как-нибудь она наверняка подумает о Коди и посмеется над ним, потому что она знает и видит, что происходит на Земле во время второй попытки, а он – нет. И здесь она его точно переплюнула.
Нечего было нос задирать, что у него есть стол, а у нее нет.
15 сентября 2010 года – 4 октября 2010 года
(то есть в два с половиной раза медленнее, чем планировалось, но все же не так медленно, как «Услышь меня»).
Северодвинск.

0

7

Закрой свои глаза
Забудь свои черты, их время унеслось.
Мои слова пусть не лежат на сердце камнем:
Прости меня за то, что этот гвоздь -
Последний самый - забиваю сам я.
Умри, воскреснув вновь такою, как была,
До времени того, когда познала,
Что, жизни ты прожив ничтожно мало,
Столь многое в ней поняла.

Тиль Уленшпигель, «Закрой свои глаза».

Солнце давно уже село. В лесу по традиции зловеще выли местные волкозаменители и скрипели сосны. Промозглость вполне могла сойти за дождь и претендовала на звание стихийного бедствия местного, пусть и весьма уменьшенного, масштаба.
Пата отстранили от выкапывания как особо хлипкого и психически неустойчивого ("Да ему опасно лопату в руки давать! А ну как убьет кого-нибудь с горя? От этого парня можно ожидать чего угодно"), заменив его парой широкоплечих подростков, которых больше все равно было некуда пристроить. На самом деле на него наговаривали. Он был спокоен, как сто китайцев, но даже сам себе сейчас ничего в руки не дал бы. Ну, кроме гвоздей. Просто гвозди и так уже были у него в руках - длинные, неумолимо прочные и отдающие холодом. Могильным чугунным холодом.
Он покосился на Эльгу, закутанную в ее извечный забавно-короткий синий плащ и чуть не вздрогнул от вида ее бесстрастного, отстраненно-спокойного лица. Такого лица просто не могло быть у ребенка, у совершенно обычного ребенка не старше пятнадцати, хрупкого и маленького, с белокожим лицом в обрамлении коротких медных прядей. И огромными беспросветно-темными глазами.
«Две черных дыры на лице не красят ни одну девушку, как и две черных дыры на шее». Ну, понятное дело, прятаться-то уже не от кого.
Заговоренный амулет, создающий хоть какую-то иллюзию нормальных, не наводящих на мысли о крестах и холодных пещерах глаз, она вертела в руках, обмотав цепочку вокруг запястья.
- Надень, - ровно сказал Пат, глядя в сторону.
- А смысл? Все всё и так уже знают.
- Просто надень. Тебе не идет.
Эльга пожала плечами.
Все равно. Все это не дает им никаких поводов. Так или иначе, она его дочь. И какое, черт побери, право эти ничего не понимающие люди, которые стольким ему обязаны, имеют трогать ее?
- Ты не боишься, - верно подметил Пат. Вся его злость уже давно выкипела и перелилась через край. Кричать на кого-то все равно было бесполезно, это выяснилось после долгих ночных экспериментов.
- Те, кого хоронят, всегда спокойнее, чем те, кто хоронит, - парировала Изумрудная. - Закон природы, Пат. Причинно-следственные связи и все такое. Ты сам постоянно о них твердишь.
Любитель причинно-следственных связей только прикусил губу и почти бессознательно – и, в общем-то, еще и безуспешно - попытался сломать один из гвоздей. Гвоздь казался прочным, как сама земная твердь.
- Бессмертная маленькая дура, - устало сообщил он скорее вселенной, чем кому-то в частности, и закрыл глаза.
- Знаю, знаю, - отозвалась вселенная устами тонкой и рыжей фигурки в сумерках – У всех дети как дети, а у тебя как пень. Причем с парой-другой лишних сотен годовых колец. Я вся в тебя, забыл?
В сполохах какого-то холодного, желтого пламени специально принесенной лампы верная в силу привычки рука одной из тех, кого в городе называли "магичками", углем выводила завершающие линии то ли рун, то ли просто беспорядочных переплетений на крышке соснового ящика, на котором и так болталось с полсотни по-разному прикрепленных амулетов. И это они еще не трогали крышку, заметил Пат. Так что то ли еще будет. Судя по всему, полусотней оберегов дело явно не собиралось заканчиваться. Люди не скупились на собственную безопасность, заключенную в разнообразные побрякушки, и, как ни странно, на слезы тоже. По чужим всхлипам, и женским, и мужским, можно было четко определить местонахождение любого из расставленных по лесу людей.
- Придумай что-нибудь покрасивее. С кровью там, трупами, огнем, демонами и драконами, ладно? Я же знаю, что ты умеешь. Мы должны держать марку, - нарушила Эльга тяжелое, наполненное шорохом поднимаемой из ямы земли молчание.
- Хорошо, - Пат кивнул и немного подумал. - А еще, знаешь что? Я позабочусь... чтобы у тебя была самая красивая эпитафия во всей стране, - пообещал он, повинуясь внезапному порыву.
Умирать - так с музыкой. Он дал себе слово, что никто из его людей не погибнет некрасиво. Или зря. Или бесславно.
Хотя на самом деле... он надеялся, что никто из его людей просто не погибнет, и сам в первую очередь отлично понимал обреченность подобной надежды на скорое жестокое развенчание. Но все-таки, уверенность Пата в этом была непоколебима, все-таки только в шахматах пешки гибнут почем зря, а фигурам рангом чуть-чуть повыше на это глубоко наплевать.
Он никогда не умел играть в шахматы. К тому же Изумрудная кто угодно, но только не пешка.
Она улыбнулась на миг и на полшага придвинулась к своему старшему товарищу.
- Только не вздумай переставать жить. Как бы то ни было. Слышишь? А то меня совесть замучает. У нее будет время, поверь.
Пат возвел очи к небу. Один из землекопов остановился, чтобы передохнуть, и теперь во все глаза пялился на него, пытаясь всей своей широкой деревенской физиономией выразить такую сложную эмоцию, как понимающее сочувствие. Впрочем, добрая милая улыбка, изображенная на бледном и довольно-таки помятом небритом лице вкупе с серыми глазами, блестящими одновременно лихорадочно и безразлично (как это у них получалось, до сих пор остается загадкой) заставила бы даже каменную горгулью спешно отвернуться в попытке прикрыть свое позорное отступление приступом внезапного кашля. Парень быстренько вернулся к своей работе, которая, судя по всему, подходила к концу.
"Уроды" - устало думал Пат - "Не могли, что ли, провозиться подольше? Еще дня два хотя бы. По причине наводнения или землетрясения. Где эти чертовы подземные толчки, когда они так нужны?".
На самом деле, случись здесь землетрясение или даже простая сильная гроза... Да что там сильная, самая захудалая гроза привела бы к удвоенной скорости выкапывания, рисования магических сдерживающих рун и прочих работ, да еще и изрядно добавили бы страха и без того нервным людям.
Что бы там кто ни говорил, если бы они копали и рисовали в два раза медленнее, Пат просто промучился бы в два раза больше. Ничего бы особо не изменилось. Ничего уже не могло измениться - он и так непростительно глубоко уверовал в собственную власть, и, как оказалось, уверовал зря.
- Я найду себе бога, - успокоил он. – Или даже двух. Не думаю, что у меня вообще будет время скучать. Нам надо побеждать. А без тебя мы беспомощны, как котята.
- Ой ли? - фыркнула Эльга - У вас их так много – и людей, и их. Так какая разница, если кого-то станет на одного меньше?
- Человека или его? - полюбопытствовал кто-то из темноты.
- Сложный вопрос. Его, наверное, - почти весело, с нервной хрипотцой откликнулся кто-то еще. Это была одна из удивительных способностей здешнего народа, этакое проявление скорее врожденной порывистости, чем недостатка вежливости – ухватывать, не спрашивая разрешения, чужой разговор и вне зависимости от темы уводить его куда-то далеко от того места, откуда он был начат. Причем «далеко» в буквальном, географическом смысле. Например, это обсуждение личности официальной дочери неофициального идейного вдохновителя почти всех здесьсегоднястоящих вполне могло закончиться в полях, дальше лесной опушки, а то и вовсе на противоположном берегу ближайшей реки, если таковая вообще существовала. Пат даже не стал уточнять, почему его мелочь так охотно приняли за нечто большое, крылатое и в чешуе. Да просто если человек ни перед кем и совершенно ни в чем не виноват, его не будут прятать с глаз долой под семифутовым слоем земли и доской, увешанной амулетами.
- К тому же... У вас есть ты, Пат. А это дорого, - услышал он почти шепот, скрытый от других. И не выдержал в который раз.
- Бред! Эльга, все это такой бред! Неужели ты не замечаешь, неужели никто не замечает? Ведь многие из нас были, были там! Почему тогда... почему именно ты? – он не кричал, нет. И истерических ноток в его голосе не было… почти. Наверное, потому, что этот вопрос за вечер успел прозвучать не один и не два раза. Ответа на него за все это время не прибавилось ни на грамм.
Пальцы Пата сжали злополучные гвозди так, что побелели тонкие костяшки. Интересно будет посмотреть, что же в конце концов окажется крепче. А та, к кому обращался безнадежный вопрос, немного помолчала и ответила вполголоса:
- Просто я единственная спалилась. Пойми. Если тебе будет легче от этого, так было нужно. А вообще. Какая теперь разница?
---
В тот день они стояли на площади, с позором пойманные на каком-то пустяке и теперь буквально прижатые к стенке. Шестеро взрослых серьезных людей, которые отвечали вообще за жизнь движения, претендующего на звание повстанческого. Тогда Пат отчаянно не мог вспомнить, какой черт дернул их пойти всех вместе туда, где давно ждали вооруженные люди с лицами, выражающими доброжелательность в той же степени, что кирпичи выражают нежность и мягкость, и подвергнуть всю смехотворную, но тем не менее горящую решительностью импровизированную армию гибели через лишение тех немногих, кому хоть немного больше тридцати, а вместе с ними и хоть какой-то надежды на победу. Конечно, шансов и изначально-то было немного, но надежда-то оставалась, не уходя ни на миг. С ней жить всегда лучше.
Какие уж там честь и гордость! Долгое ожидание нисколько не охладило взаимную… ну, ненависть не ненависть, жгучести и самоуверенности ей явно недоставало, но неприязнь точно. Жители города, высыпавшие на улицу из домов и лавок посмотреть на врагов народа, требовали немедленной расправы, и имперские люди с мечами - а на некоторых крышах, непонятно откуда взявшиеся, и с луками – вполне их поддерживали и с требованиями соглашались. Нужно было только прицелиться по-хорошему, чтобы кровь поживописнее украсила каменную кладку. При хорошем выстреле сразу виден почерк настоящего профессионала.
И тогда, когда пойманные уже успели дружески попрощаться друг с другом и с жизнью (быть может, с ней даже более тепло, с мужественным молчанием, поцелуями в щечку и смахиванием скупой сентиментальной слезы), появились дети. Это были две людских слабости, доходящих до абсурда - дети и они. Капля детской крови на этих улицах была уже кошмаром. А та мелочь, что безмолвно стояла на крышах с бледными, сосредоточенными и решительными лицами грозила им этим кошмаром.
Они стояли парами, в основном подростки лет от восьми до шестнадцати, по возможности более-менее подобранные друг к другу по росту, и держали арбалеты на вытянутых руках. Каждый целился в голову своего напарника. Один из взрослых лучников навел было стрелу на русоволосого паренька с крыши напротив, но на него зашипели его же товарищи, заставив опустить оружие. 
Сначала Пат действительно не смог поверить своим глазам, пытаясь списать происходящее на нашествие каких-нибудь духов. Но когда ему в руки ткнули арбалет, аналогичный тем, что были на крышах, с длинным прикладом и торчащим спереди стальным наконечником, сомневаться больше не пришлось.
- Стратеги, называется, и тактики. Постарайся, чтобы у тебя не дрожали руки, и тогда, быть может, мы еще сможем отсюда уйти.
Эльгу, собственную якобы-дочь, Пат, конечно, узнал сразу. Потом, когда он оглянулся - благо, ничто в обескураженной волнующейся толпе теперь почти не мешало его свободе передвижения - оказалось, что рядом с ним пятерым его коллегам, не менее ошеломленным, тоже вручили что-нибудь стреляющее или острое, и даже услужливо подставились под прицелы этого самого острого и стреляющего. Он помнил многих ребят по именам - Аарон, Анжела, Шай, Кларик, Селения, Фредрик, Кайто, Кэндис... Молодые жители дальних пограничных городов и столичных окрестностей, в основном – узкоплечие и цветные, с оттенком кожи, прыгающим от почти белого до эбенового. Были еще и городские дети из тех, что не испугались или были умело подговорены воспитанниками Пата. В общем, полный набор.
И ни один не сомневался в том, что при малейшем колыхании в людской толпе ему действительно нужно без колебаний застрелить того, кто волею судеб оказался с ним в паре на раскаленной солнцем черепице - или быть застреленным.
Этим воителям вера в победу заменяла все, что только можно было, иногда даже дыхание. Им никто и никогда не говорил, что когда-то в самом начале, которое казалось невообразимо далеким, трое веселых друзей, которым было тогда лет по двадцать семь или около того, просто от скуки, возвращаясь вечером из трактира, собрали вокруг себя тех, что помельче, и показали им забавную и интересную мысль, звучавшую примерно так: «А почему бы нам, друзья, не пойти и не захватить империю?».
И они пошли. Пат всегда свято верил в то, что и вторая часть короткого плана, казавшегося с самого начала таким реальным и простым, когда-нибудь осуществится. Ведь для этих детей это никогда не было игрой. Может быть, даже для тех троих, что стояли в самом начале, для самих основателей, одним из которых был он сам, все это перестало быть чем-то выдуманным. Это стало жизнью. Это стало чем-то более реальным, чем жизнь.
Пат не ожидал того, что сейчас делали эти дети - его дети - и это вселяло гордость.
Он начал потихоньку понимать план своих солдат.
- Оружие на землю, пожалуйста, - вежливо попросил он имперских городских стражей. - Как вы, я полагаю, уже поняли... нас вы заберете только ценой жизни наших общих маленьких друзей. Или, может, даже не жизни. Так, пары рук или ног... Эй ты, там! - он прервался на секунду, чтобы мило улыбнуться одному из тех, кто только что был предполагаемым будущим убийцей и оказался достаточно смелым – хотя скорее тут подошло бы слово «сумасшедший» - чтобы попытаться во второй раз натянуть тетиву. Ох, как потом ему достанется от его же друзей… – Спорим, я выстрелю быстрее? Вот так-то, стой и слушай, пока я говорю, – довольно кивнув, он поудобнее перехватил арбалет - о боги, да он тяжеленный, и как они вообще поднимают такие? - и, возвращаясь к теме, продолжил рассуждать. – Так вот. Я о том, что они ведь не побоятся. Точнее, не знаю, как насчет ваших, а наши не побоятся. К тому же на крайний случай у нас тоже есть стрелы, а нам, как вы понимаете, бояться уже нечего и по возрасту не полагается.
- Неправда! Они не умирают! – довольно уверенно предположил кто-то с задних рядов. Еще бы, легко быть смелым за чужими-то спинами.
- Может, проверим? - великодушно предложила Эльга. Она никогда не любила тех, кто считал себя самым умным - хоть смертных, хоть нет, неважно.
Под страхом смерти собственных детей городское население почти дало им всем выйти за стену, окружающую самые дальние от центра дома и служащую защитой от кочевников, которых в этих широтах сроду не водилось.
- Знаешь, что мне все это напоминает? - подал голос Пат, старательно пытаясь прямо держать самострел, нацеленный в растрепанный девичий затылок. Те дети, что остались на площади, следовали за старшими, шедшими по дороге, верхами - по крышам. Они подчинялись при этом медленной и сложной системе, в которой, думается, никто не смог бы разобраться без объяснений. Пары двигались по очереди, чтобы некоторые всегда оставались в боеготовности. Благо, дома стояли рядом и расстояние между крышами не представляло особой преграды. Использованный метод вообще оказался на редкость эффективным, он подействовал куда лучше, чем могло бы быть, если бы кто-то стал запугивать оружием самих горожан. А может быть, и не только оружием или, по крайней мере, не только железным и деревянным. Не так уж и важно, чем именно запугивать, нынешнее положение командования повстанческой армии ясно это доказывало.
- М? Что же?
- Крысолова из Гамельна. Мы с тобой - как крысоловы. И уводим отсюда цветы жизни прямо охапками.
- Действительно. Логика есть. Только... знаешь, что плохо?
- Что плохо кроме того, что нас только что чуть не убили, бежать нам некуда и я рискую пристрелить собственную дочь?
- Вечно ты со своим сарказмом. А город скоро кончится.
И вот тогда-то Пат увидел, где они прокололись. Городские цветы жизни не выйдут за пределы родных стен. И тогда его мелких просто расстреляют... потому что никому нет дела до действительно чужих жизней – оно и понятно. На войне как на войне, говорите? Да просто тогда исчезнет риск замарать алым свои улицы – говорят, кровь плохо отмывается - и попасть по своим любимым людям. А может, и не таким уж и любимым. Но ведь должен же кто-то унаследовать твою лавку, когда ты станешь достаточно старым, чтобы заслуженно перестать работать.
- Что делать будем, маски? - буднично осведомился он.
- А то ты не знаешь. Отправь всех вперед, за стены. И сам выходи последним, - Эльга мимоходом откинула волосы со лба и потянулась расстегнуть застежку на шее. – Вот, возьми, ладно? Я боюсь потерять, - попросила она и протянула Пату висящий на снятой цепочке медальон.
- Без этого никак? – с сомнением уточнил он, все же пряча подвеску в нагрудный карман. Кружок из отполированной до блеска сосны, легкий и гладкий, с вырезанной внутри руной феу, похожей на дерево с двумя ветвями по одной стороне, и тремя колющими пальцы изумрудами. Он ведь знал, он ведь еще тогда предчувствовал, что кончится все плохо, он не хотел…
Изумрудная щурилась на солнце совершенно черными, птичьими глазами. Круглые человеческие зрачки, получившие полную свободу, поглотили серую радужку. Любой, кто хоть когда-то видел подобное перевоплощение, сразу же начинал искренне надеяться, что у этой милой девочки мамины глаза.
- Ты сам видишь, - она пожала плечами.
Пожалуй, выбора действительно не было. К тому же… в прошлый раз ведь все обошлось. И в позапрошлый.
Пат поймал себя на мысли, что они действительно слишком часто искушали судьбу, пытаясь переписать законы мироздания, и что близок, ох как близок тот рубеж, когда такое им с рук уже не сойдет.
Они проследили за тем, чтобы на территории города оставались только те, кому это разрешалось законом, а те, кому это было запрещено, отошли хоть немного. И как раз тогда, когда были готовы зазвенеть отпущенные тетивы, чтобы поразить беззащитные спины отступающих…
Мир позади Пата взорвался тысячью осколков света, идущего бликами в жесткой чешуе. Он предпочел не видеть того, что было там, сзади, потому что ему хватило одного раза в самом начале. Ну что ж. Они сами виноваты. Насилие всегда было и будет самым лучшим способом выживания. Доказано на практике. И не один раз.
---
Они думают, размышлял Пат, что похоронить кого-то заживо куда гуманнее, чем убивать сразу. Хотя на самом деле никто ничего такого не думал. Они просто боялись. Они обвинили его Эльгу в ведьмовстве, убийстве и неуправляемости. Так они поступали с каждым из них, кто имел неосторожность показать свое «настоящее лицо». Они, конечно, всегда были ценны как маги, но чтобы рисковать из-за них своими душами?.. Которых, кстати, у них нет и не было никогда. И даже если бы кто-то напомнил, что именно Изумрудная спасла по меньшей мере половину трудящихся в лесу пускай от безболезненной, но все же окончательной и непоправимой смерти, на него посмотрели бы как на чудака. Ну, спасла и спасла, жизнь, конечно, очень хорошая штука, но душа все равно дороже. К тому же ее никто не просил - а значит, никто никому ничего не должен.
Именно поэтому глубина ямы перевалила уже за шестой фут, грозясь вскоре окончательно скрыть копающих с головой, именно поэтому магичка-художница, подумав, к пентаграммам и октограммам добавила еще и тетраграммы с секстаграммами (и как только она умудрилась их нарисовать и не сломать пальцы?). А он стоит тут и тратит последние минуты относительного счастья в своей жизни, которому суждено вот-вот закончиться, на мысли о всякой ерунде.
Пат наплевал на все и притянул рыжую к себе, обняв ее за плечи. Эльга молчала... а потом всхлипнула и уткнулась носом в его рубашку.
- Не вздумай мухлевать, слышишь? - шептала она - Я ведь проверю, как ты заколотишь крышку... Сделай вид, что ты веришь в то, что после смерти... Нет, просто сделай вид, что веришь в то, что я умерла, ладно?
Вокруг было слишком много людей. Слава богам, хоть в этот раз они оба знали, что работают на публику, а не на себя самих. Все эти праздношатающиеся женщины не могли бы не заметить явного недостатка слез.
Вообще все они не привыкли к вещам, от которых нужно плакать. Если кто-то умер – похорони и вспоминай, если что-то потеряно – ищи или забудь, если кто-то ушел – верни или тоже забудь, найди кого-нибудь другого.
Но этот случай фактически не подходил ни под одну из вышеперечисленных категорий. Скорее, он проходил по графе «все возвращается на круги своя». Ведь, в конце концов, этим и должно было все закончиться. Но осадок в душе все равно оставался странный.
Хотя бы виноватым он себя не чувствовал.
- Спасибо, - вдруг сказала она.
- За что? - не понял Пат. После трех бессонных ночей его дедукция слегка притупилась.
- С тобой мне было весело. А мне очень давно уже не было весело. Ужасно давно. Ты знаешь сам.
Да, он прекрасно знал. И понимал, насколько он был неправ, вытаскивая ее из спокойного состояния векового безразличия. Он нашел ее, назвал своей дочерью, заразил ее опасным авантюризмом, вдохнул в нее звенящую, летучую радость, рассказал о любви к одному конкретному миру, каким бы он ни был, приучил ее спать до полудня, а вставать на рассвете, чтобы выступать в очередной поход и сам не заметил, как все это сложилось в ее легкую, полную степи с лошадьми и ветром, дождей и солнца, каких-то непонятных мнений и неподвластных ему мировоззрений жизнь. А теперь он своими руками отнимает у нее эту жизнь со всеми их ночами в теплой светлой кухне очередной таверны, путешествиями через горы и моря и, главное, с этим спокойным, надежным осознанием того, что она жива и молода, и неважно, которая сотня лет, восьмая ли, девятая ли, ей уже минула.
А она смотрит на него так спокойно, как будто ничего не происходит, и невозможно понять - то ли это уже мертвое, холодное безразличие, говорящее о том, что в ней уже не осталось ни капли дыхания, то ли взрослое какое-то, человеческое смирение, которым она пошла в кого-то другого, но явно не в него, основанное на том, что ничего уже не поменять - так зачем тогда убиваться, если тебя и так убьют?
- Мне тоже было здорово с тобой, родная. С кем бы мы еще смогли поднять три восстания за год? Это новый рекорд - Синие розы со своей вежливостью в прошлом году подняли полтора, хотя сами утверждают, что два.
Она весело фыркнула, но сразу затихла и снова спрятала лицо на его груди.
- Мы ведь больше не встретимся, да? – уточнил он после нескольких минут молчания, стараясь не колоть Эльгу зажатыми в кулаке гвоздями.
- Я не знаю. Честно. Не хочу тебя обманывать.
Пат поймал себя на том, что сам не знает, грустно ему или нет.
Небо на востоке потихоньку начинало светлеть.
Наступало еще одно утро, до которого дожил этот мир и которое не приносило никаких намеков на то, что будет после него.
---
Все прекрасно понимали, что те, кто остался в городе, еще долго не смогут спать. Они будут вскакивать с кроватей, задыхаясь от ужаса воспоминаний и предчувствий, и каждую-каждую ненастную ночь... Каждую без исключения ночь, принесшую с собой грозу и ветер, будут ждать, боясь шевельнуться, что на город снова обрушится летящий вихрь звенящих, шелестящих перьев-чешуй, отдающих бликами света - почти бесшумный, поразительно быстрый, находящийся где-то на грани реальности и того, что лежит по ту сторону. И от знания того, что по логике вещей то существо, которого они ждут с таким мучительным замиранием сердца, давно вычеркнуто из списка живых, что его просто не может здесь быть, им не будет легче. Если не наоборот.
Скорее даже наоборот.
Нужно было отдать ей должное – все-таки она не тронула ни одного ребенка и ни одной женщины. Хотя, может быть, ей и хотелось. Иногда врожденный недостаток души бывает почти не заметен.
---
"Она притворялась" - вяло и безжизненно подумал Пат, глядя, как комья земли сыплются на крышку гроба, изукрашенную всевозможными защитными приспособлениями, - "Она притворялась, что ей страшно, потому что иначе страшно было бы мне. У нее плохо получилось, я-то видел это совершенно ясно, но главное – она не хотела, чтобы мне было страшнее, чем теперь. Может быть, моя мечта сбылась и я все-таки вырастил мою девочку человеком? Милостивые боги,» - думалось ему в то время, как дощатая крышка совсем исчезла под темным грунтом. – «Если у них друг - это враг, который еще жив... Пусть она будет моей дочерью, в конце-то концов. На это понятие разграничения на мертвых и живых не распространяются".
Дело было вовсе не в том, что они не могли ничего сделать. Даже наоборот, они могли бы что-то сделать. Если бы у них была хоть какая-нибудь надежда, он обязательно придумал бы, как сбежать. Подпиленные – многострадальные - гвозди в крышке. Неглубокая могила. Морок, положенный в нее вместо оригинала, в конце концов!
Но она сама не пошла бы – он знал, что не пошла бы. Есть в ее профессии такое понятие, как право уйти красиво и вернуться в любой понравившийся момент.
А может, и не вернуться. Такое право тоже есть. Иногда им все надоедает настолько, что они не приходят назад, кто бы их ни ждал.
Может быть, дело было отчасти в воспитании. Человеческие дети все принимают за чистую монету. Наверное, он все-таки слишком поздно решился сказать ей о том, что в начале все это было всего лишь игрой. Необходимости в этом не было, Пат видел, что она понимала это чуть ли не лучше его самого, но все-таки она хотела, хотела с какой-то отчаянностью, чтобы это не было игрой, чтобы это было жизнью, чем-то, что реальнее, чем жизнь. Она уже перевидала слишком много игр, чтобы они были ей в радость - а когда тебе ничего не в радость, это совсем невесело.
Он слишком поздно решился сказать ей, что покупал ее как вещь, способную помочь в ведении войны, покупал за бесценок, словно что-то, никому не нужное, и даже не чаял, что совсем скоро она станет его душой, и что ему важно, чтобы она знала, насколько она живая и насколько не древняя, и что он надеется, что она знает это и без его слов - слишком поздно решился, да так и не успел.
Пат уже не единожды проклял себя за нерешительность, потому что ему очень хотелось хоть кого-то за что-то проклясть.
Эти люди дошли в своей паранойе до того, что увешали оберегами не только гроб, но и саму Эльгу. Пат запомнил это - сосновый медальон с руной феу и безразличный светлый взгляд, вернувшийся с заговоренным оберегом. Хотя нет, - есть ли смысл врать? - он запомнил все с необычайной четкостью. Каждую прядь, намокшую от тумана, рыжеватые ресницы, закрывшие глаза, шнурки, перевивающие руки. И у него осталось твердое, как гвозди, которые у него теперь забрали, намерение не забывать этого до конца его дней.
Ему казалось, что умер он сам. Но еще он знал, что скоро это пройдет. Иначе когда-нибудь потом… когда-нибудь очень, очень потом он получит нагоняй за то, что обещал выжить, но не смог.
В конце концов, жить с надеждой всегда лучше, чем без нее.
Рассвет пришел серым и совсем, до оскорбительного, обыкновенным. К белому камню в лесу никогда никто не ходил. То ли боялись найти его сдвинутым, а могилу - пустующей, то ли совесть замучила.
А вот война... Войну они выиграли. Потому что было бы непростительным расточительством проиграть, столько потеряв. И каждый это прекрасно понимал.

0

8

В мире страсти, науки и бедствий
Лишь узоры рисунков созвездий
Не меняются. Время - вода.

Волны трав и холмы, небо выше.
Камни, скалы. Ты разве не слышал
О Бессмертных, что были всегда?

Непорочность обветренных лилий.
Та, кого небеса наградили
Слишком ясной холодной душой.

Верно, ей, как и всем, что едва ли
Теплоту или ненависть знали,
Не так страшно остаться одной.

И попробуй теперь разгляди-ка
Истину с белокожего лика
Через вечность несказанных фраз.

Невысокая хрупкая леди.
Под короткими прядями меди
Бесконечные омуты глаз.

Синий плащ и зрачки цвета стали.
"Представляешь, как крылья устали
Вечно резать волну облаков?"

Здесь не гордость, не вызов во взгляде.
"Иногда... ты мечтаешь о яде.
Что ж, закон нашей жизни таков."

Все когда-то окажется "небыль".
Что там раньше - земля или небо?
Уж начало забыто давно.

Мою Ясную годы минуют,
И не мертвую, и не живую -
Ее старше лишь солнце одно.

Не гляди так - она не печальна.
Это истиной было начальной:
Мою Ясную обойдет смерть.

Что ей слезы, несчастья и войны?
Ведь глаза эти так же спокойно
Могут Вечности в очи смотреть.

Время - тоже соперник двуличный.
Слишком долго. Теперь нет различий
Для таких между "завтра" с "вчера".

Есть ли то, над чем время не властно?
Вечно юно лицо моей Ясной
И душа ее вечно стара.

---

К перрону слетались птицы - маленькие, большие.
Перрон обступали ночи из тех, что я так любил.
К перрону сходились люди, они в дорогу спешили,
Сегодня идешь вместе с ними и ты, мой Азраил.
На улицах ты неузнан, в больших городах незаметен.
Тебя уже не боятся - покорно просят: "Возьми".
Ты не был ни правым, ни левым на чертовом этом свете.
Ах, я тебя заждался. Опаздываешь, мон ами?
Ты так прелестно растрепан, бегом догонявший поезд
Из тех, что куда-то должен тебя унести. И нас.
Ты - как все эти люди. Рубашка, рюкзак и пояс,
И русые пряди челки решеткою поверх глаз.
Я первым подам тебе руку (не думай, что я не помнил!),
Нам в поезд помогут забраться среди дверей и перил...
Я что-то успел, ты веришь? И кажется, даже понял,
Какое ты все-таки чудо, милый мой Азраил.
И нас уведет куда-то от разговоров и смеха,
Останется за спиною житейская круговерть...
А знаешь, все-таки здорово, что ты наконец приехал.
Ты - мой персональный Ангел. И мой персональный Смерть.

---

Ты веришь, что где-то осталась другая земля?
Чудесная, тихая, словно подарок от бога.
Ты веришь, что есть до сих пор в эти земли дорога,
К стволам и траве, и к ручьям, что ясней хрусталя?

Там жизнь не задушена глупой мирской суетой,
Нет пыли и шума, и дымных гремящих машин...
Ведь, как остроухие, верно, ты ищешь тиши.
Скажи, ма ами, ты ведь хочешь, наверно, со мной?

Наверное, хочешь. Там запах коры и хвои,
И вышелест листьев, как отзвук забытых наречий...
Там небо светлеет - наверно, рассвет недалече,
И ясны ручьи, как усталые очи твои.

Ты ступишь хозяином в пятнышки тени листов,
Как будто явился на свет, чтобы быть всемогущим.
Тебя ведь пленил этот ветер, меж веток снующий,
И солнечный свет в безмятежных струях облаков.

Не думай о том, как обратно, в твой город - опять.
Ведь там, как всегда - кто заденет, а кто пройдет мимо...
Не лги - твое сердце, конечно, как все, уязвимо.
И даже тебе все же надо порой отдыхать.

Скажи-ка мне честно, зачем же тебе, светоч мой,
Доказывать право на жизнь, принадлежность к короне?
Пока ты со мной, в этом мире никто нас не тронет.
Не бойся, ведь есть еще время. Идем же со мной.

Мы знаем, что где-то осталась другая земля,
Чудесная, тихая, словно подарок от бога.
Мы верим, что есть до сих пор в эти земли дорога,
К стволам и траве, и к ручьям, что ясней хрусталя.

0

9

Я хотела бы заранее попросить прощения у кузнецов.
Нет, серьезно, ребята, простите меня, ведь я наверняка напортачу что-нибудь с описанием, потому что мои познания в этой области ограничиваются описанием работы Рюнён над Брисингром в третьей части Эрагона, а там речь идет больше о Заимствовании и эльфах, чем о ковке мечей как таковой. Да у меня и у самой, пожалуй, все о философии да о законах мира плюс большой флэшбэк, а кузница – только декорация. Так или иначе, я специально решила плавить, а не ковать, потому что хотя бы примерно представляю, как это делается.
Если вы когда-нибудь прочитаете это и найдете ошибку, обязательно напишите мне о ней (immemoria@pisem.net или icq 573979199), и я буду исправляться.
И еще я хотела бы заранее попросить прощения у всех читателей, ибо я в первый раз берусь описывать человека, которому на самом деле грустно, и после цинизма «Услышь меня», «Гелио» и «Закрой свои глаза» это может выглядеть по меньшей мере жалко.
И это не мудрено, потому что о том, что такое скорбь, я (с моей-то душевной организацией, тонкой, как кирпич) знаю тоже лишь понаслышке.
Я плачу только тогда, когда на информатике мне не хватает компьютера, да. Нет, серьезно, это очень обидно.
Интересно, сможете ли вы найти тут яой? А догадаться, кто в нем участвует? Вот и посмотрим, кто из нас более испорченный – я или вы)
Короче, Склифосовский!
(Ри не сидится, и он встревает в мой вступительный монолог, напоминая о том, что я как бэ учусь писать коротко, и, в общем-то, он прав, так что хватит болтать.)
П. С. Ударении в имени Лайош падает на тот же слог, что и в имени Матиаш. Стало понятнее?

Путь звезды
У моего меча особое место в войнах.
У него есть свое имя и камни на рукояти.
Пока он отличает достойных от недостойных,
Смерть не заключит меня в свои ледяные объятья.

BNL, «Хранитель»

Лайош сидел на подоконнике, опершись спиной на раму. Снаружи была ночь, а рядом с ним, прислоненный к стене, стоял молот.
Это был очень хороший молот, очень большой и очень черный. Таким молотом можно было не то что череп человеку размозжить или там грудную клетку раздробить со всеми ее ребрами, а сразу сплющить весь позвоночник от шеи до копчика. Одним ударом, особо не замахиваясь. А его рукоять, крепкая, гладкая, дубовая, тускло поблескивающая в неверном свете рыжих огненных саламандр, пляшущих и извивающихся в очаге, по толщине - что уж там говорить о прочности - превосходила его запястье. Рядом с этой рукоятью трактирная скамья, излюбленное оружие подвыпивших драчунов, казалась жалкой щепкой.
Пока Тило отвернулся проверить, как горит огонь в плавильной печи, Лайош специально встал рядом с молотом, и оказалось, что он немногим его выше. Сантиметров, может, на тридцать. Всего!
Поднять это орудие, понятное дело, было оч-чень и очень выше человеческих сил, даже самых замечательных и выдающихся.
И только пространство, отделяющее наковальню от стен кузницы, которое тот, кто ее строил, благоразумно и, как оказалось, дальновидно сделал достаточно большим, спасало здание от немедленного и хладнокровного разрушения, когда орудием размахивал голем.
Его удары, монотонные и ритмичные, не смолкали весь вечер. От них трясся пол. Когда Лайош только вошел, вернее, затравленно озираясь, скользнул в дом и захлопнул за собой дверь, он немедленно подумал, что смерть его подкралась незаметно оттуда, откуда не ждали, и если он услышит еще с десяток этих чудовищных шлепков металла о металл, его хватит удар. Однако ничего, выжил. И под конец даже почти перестал замечать, как вокруг громко – только удивлялся, каким невероятным, немыслимым образом сама наковальня еще уцелела и не скрылась, забитая в почву.
А потом Тило, помня о том, что они оба спешат, сказал:
- Хватит, Вахо. Можешь идти.
И огромная груда металла, зверски искореженных железных листов, каких-то штырей и винтов, которой рука неведомого творца придала отдаленное, но достаточно функциональное сходство с человеком, дочерна закопченная у горна, но идеально смазанная – сразу видна рука заботливого хозяина - тихо скрежеща и побрякивая, поставила молот у стены, где он сразу же словно прирос к полу так, что никакая сила не смогла бы его поднять, после чего покорно развернулась и вышла, неуклюже задев край специально расширенного в стороны и вверх дверного проема. Попрекать Вахо за такую неловкость было грешно. Он был очень и очень аккуратен. Обычно големы вообще рушили все, к чему прикасались. К тому же он идеально подходил для работы, которую выполнял – для него она была легка, и это было главное.
Рядом с ним Тило смотрелся еще меньше, чем был. Впрочем, он и рядом с Лайошем (совсем, между прочим, не похожим на быка) смотрелся меньше, чем был. Хотя меньше, пожалуй, было некуда.
Он вернулся, и на его лице, по которому невозможно было понять, стар кузнец или молод, потому что было в нем что-то, выглядящее одинаково и на пятнадцать, и на двадцать семь, и на сорок три, и на триста лет, блестели капельки пота. А ведь он не подходил к печи ближе чем на метр.
- Все отлично, - сообщил он, вытирая лоб рукавом рубашки. – Горит хорошо. Теперь остается только ждать.
- Долго? – полюбопытствовал Лайош со своего окна. Он не роптал, просто любопытствовал.
До этого они работали, много работали. Сначала растопили печь, чтобы она, не теряя времени, начинала нагреваться – для этого пришлось закинуть в топку, должно быть, целую тонну дров. Потом Тило на правах мастера велел ему с помощью молота и штуки, напоминающей металлический клин, расколоть черный невероятно твердый ком, что Лайош принес с собой. На словах это звучало гораздо проще, чем оказалось на самом деле. Он провозился битый час, прежде чем ком соблаговолил распасться на шесть неровных кусков, но Тило успокоил его, что такого количества вполне достаточно. Куски отправились в круглую металлическую посудину, а она, в свою очередь, с помощью специальной деревянной палки с крюком на конце – в уже вовсю дышащее жаром нутро печи. После этого Лайошу была на какое-то время дана полная свобода действий, и он, благодаря небеса за то, что сам не пошел в кузнецы, отправился на подоконник охлаждать руки об восхитительно ледяное стекло.
- Довольно-таки, - кивнул Тило. – Твой материал очень непростой. Я так давно с ним не работал, что боюсь, не забыл ли я, как вообще это делается. Я даже сначала не знал, в чем его плавить, - сказал он и тихо хихикнул в кулак. – Пришлось взять вольфрамовый тигель. Да и то я сомневаюсь, не расплавится ли он.
Лайош догадался, что есть в этой его фразе что-то смешное и сугубо профессиональное. Этакий кузнечный юмор.
- Ковка тут не подойдет? – спросил он, немного осведомленный в технике тех действ, с помощью которых люди в итоге получают разнообразные колюще-режущие предметы в качестве конечного продукта.
- Слишком необычная структура, - промолвил Тило и с сомнением покачал головой. – Метеоритное железо не похоже на сталь. Даже на медь не похоже. Оно очень твердое, слишком. Даже если мы раскалим его, как сталь или медь, все равно выковать что-то путное не хватит сил даже у Вахо. Этот металл податлив только в полностью расплавленном состоянии. Поэтому, - он неопределенно махнул рукой в сторону печи, - будем лить.
- Но его температура плавления очень высокая, - то ли возразил, то ли напомнил, в общем, сделал что-то бесполезное Лайош.
- Конечно, - согласился Тило. – Потому что ты нашел все, что не сгорело, входя в атмосферу, то есть чистый материал самого высокого качества. Он, считай, уже закален. И температура его плавления действительно выше, чем у какого-либо другого металла и лишь немногим ниже, чем у вольфрама. Зато в качестве компенсации усилий с помощью пары нехитрых трюков мы добьемся того, что когда он снова застынет, при температуре ниже двух тысяч градусов его не то что погнуть или сломать – даже поцарапать будет практически невозможно.
- У тебя чудесная печь, - сказал Лайош. – И мечи с ней выходят чудесные, если не сказать больше. Но почему бы тебе, например, не заменить ее ручным магом? Он нагревал бы все, что нужно, гораздо быстрее. И кормить его много не надо.
Тило поморщился.
- Быстрее-то быстрее, - ответил он. – Но магия… понимаешь, она противна самой природе вещей. В большинстве случаев за редкими исключениями вроде магов стихий. Магия очень сильно меняет структуру металла. Нет, конечно, готовый клинок можно заговорить для пущей прочности, или научить стрелу возвращаться по зову, это нормально и полезно, можно даже раскалить заготовку на огне, питающемся магией, хотя это в общем-то не принесет ровным счетом ничего, потому что такой огонь не отличается от того, что горит на обычном дереве, но вковывать магию внутрь нельзя. Это смерть для меча.
- Вковывать? – переспросил Лайош.
- Ну да. Ты должен знать, Ла, это ведь уже не первый твой меч. Это даже не первый твой меч, который кую я сам. Это не удивительно, твой Враг очень силен, но… возможно, я сделал ошибку, что не объяснил тебе раньше. Впрочем, это все равно ни на что не влияет, так что хотя бы за это я могу не чувствовать себя виноватым. Тебе наверняка было бы обидно проиграть из-за моей забывчивости...
Тило говорил и наливал воду в чайник.
«Хотя бы за это…»
Лайош, опустив глаза, поглаживал рукоять огромного черного молота и слушал. Тило поставил чайник на плиту. Его кузница была такой большой, что в тот конец, где они сидели, жар от плавильни совершенно не долетал, и, вероятно, поэтому, в углу был устроен очаг.
Кроме него здесь было очень много чего. Например, кузнечный горн с огромными мехами и наковальня размером приблизительно с небольшую гору – такая не снилась и самым известным, самым мускулистым мастерам своего дела. Еще бы, ведь они в своей ограниченности и гордыне считают позором доверять молот голему. Как будто не знают, что величайшие из художников сами рисовали только глаза да руки, а все остальное оставляли своим ученикам. Да и у Воинов сейчас пошла мода – если меч выкован не самым великим из кузнецов, то все, пиши пропало, ты ноль без палочки, а не Воин. «Ах, смотрите, у меня меч от Гуччи с кристаллами Сваровски, и в каждом сидит дух…» Словно бабы базарные, право слово.
Утешало одно – все без исключения все мужчины и женщины, когда-либо бравшие в руки нож, готовы отдать все, включая жизнь свою и чужую, да что там, душу готовы продать за меч, к которому хотя бы прикоснулся Тило, потому что его мечи не умели проигрывать, а их хозяева – умирать в бою.
А он скромно улыбался и со смехом качал головой: «Да что вы, что вы, не такой уж я и великий».
И даже денег не брал, если ему нравился клиент – только работал с «материалом за счет заказчика». Если клиент ему не нравился, рисовался, угрожал или кричал, или же Тило находил аргументы, объясняющие его желание иметь при себе холодное оружие, сомнительными, или происходило еще что-то похожее, Вахо просто провожал клиента до двери. А теперь, когда между их общим домом и домами других людей лежала широкая полоса территории, оккупированной жестоким и бдительным врагом, не приходилось делать даже этого.
На стене, перпендикулярной стене с дверью и параллельной стене с окном, были в каком-то никому не ведомом, но все же даже со стороны заметно идеальном порядке развешены инструменты. О предназначении некоторых из них, самых загадочных, Лайош уже и не пытался строить никаких предположений. Там были и разнокалиберные щипцы, и молоты всех возможных размеров (но, разумеется, даже самый большой из них сильно уступал в этом плане молоту Вахо), и какие-то приспособления, похожие на сверла, и еще десятки всяких штуковин. При взгляде на эту стенку у кузнецов от зависти темнело в глазах, а простым смертным приходили навязчивые ассоциации с экзорцистами, инквизиторами, пыточных дел мастерами и – почему-то – с очень хорошим, очень профессиональным стоматологом. Или хирургом. После этого никто уже не удивлялся тому, что у Тило нашелся тигель из очень дорогого и редкого вольфрама, при изготовлении которого точно без магии не обошлось.
Стена, углом примыкающая к предыдущей, почти целиком скрывалась за тяжелой занавесью, и Лайош, сколько времени он ни был вхож в этот гостеприимный дом, до сих пор не знал, что там.
Джошуа наверняка знал, подумалось ему.
«Твой Враг очень силен…»
Кузнецы всегда называют вещи своими именами.
- Прости, я отвлекся, - сказал Тило. - Я хотел рассказать тебе, что металл на самом деле очень трудно заговаривать. Раньше считалось, что это вообще невозможно. Он – не драгоценный камень, впитывающий магию, он слишком невосприимчив, слишком тверд. Это тоже вопрос структуры… Так уж заведено в природе. Но если расплавить его – неважно, медь ли, чугун ли, сталь или золото – на какое-то время, короткое время, он станет беззащитен. И можно будет делать с ним все, что хочешь.
Он потер переносицу.
- Он становится очень чуток. Очень восприимчив ко всему. К словам, к мыслям, к чувствам, даже к тем, в которых мы сами не отдаем себе отчета. Вахо голем. Он идеален в роли кузнеца, потому что если ты хочешь быть хорошим кузнецом, нужно уметь на какое-то время полностью отключать свою личность. Любое ее проявление может необратимо повлиять на оружие, если только ты не делаешь его для себя.
- Я слышал что-то такое, - кивнул Лайош, поднимая голову. – Что расплавленное и раскаленное железо чувствует намерения того, кто его кует.
- Не совсем намерения, - поправил его Тило. – Желания. Оно слышит лишь то, чего желаешь больше всего, слышит и запоминает, чтобы потом выполнить твое желание. Для меча есть только один бог – его кузнец, его хозяин. И кем бы он ни был, человеком ли, гномом ли, наивным мальчишкой, что жаждет славы и подвигов, или безумцем, мечтающим стать королем всего мира, и что бы он ни ковал, если он желает сильно, так сильно, как только может желать, металл сделает все, чтобы его желания исполнились. Он проведет своего господина через любой бой, вызволит из любой ловушки. И успокоится лишь тогда, когда будет достигнута цель. Мечу все равно, благие у тебя намерения или нет, он не Последний Судия, чтобы беспокоиться об этом. Он знает лишь силу твоего желания. Важно только то, что ты вковываешь внутрь меча, то, что ты делаешь его душой, и ничего больше.
Он замолчал, и с минуту в кузнице было бы тихо, если бы не уютное потрескивание дров, едва слышное гудение плавильной печи, потихоньку начинающей раскаляться докрасна, да дробный конский топот по камням снаружи. А потом Тило негромко сказал:
- Поэтому я всегда заставлял Героев ковать своими руками, даже если у нас отчаянно не хватало времени. Даже когда я сам еще мог…
Лайош хотел сказать ему: «Замолчи. Не нужно об этом», но понял, что это была запоздалая мера.
Чайник кипел. Тило пошел снимать его, и Лайош, глядя на его спину, очень ясно видел то, что уже давно знал – неестественно опущенное правое плечо, неподвижная, мучительно одеревеневшая выше локтя рука. И, хотя до сегодняшнего дня они не виделись очень долго, он мог точно сказать, что его друг еще может двигать пальцами, но и это стало получаться у него с каждым днем все хуже и хуже. И что он очень из-за этого горюет.
Для кузнеца потеря рук страшнее, чем для фотографа потеря глаз. В конце концов, без его фотографий никто не умрет.
- Не стыдись, - тихо сказал Лайош и поймал себя на том, что при всей своей ненависти к жалости, а в некоторых случаях – вроде этого – и к сочувствию не может заставить себя быть до конца равнодушным. – Ты никого не подвел.
Тило замер, и только его левая рука взлетела к предплечью правой, обвившись вокруг него пальцами.
- Да, - медленно проговорил он. – Я знаю, Ла. Знаю.
- Нет, - не согласился Лайош. – Ты не знаешь. Иначе бы ты не думал о себе так плохо. Ты не только никого не подвел, но и всех спас. Всех, кто тогда еще не был мертв. Без тебя мы бы никогда не отбили Хотару-эль, слышишь? Не без твоих мечей, хотя и в Хотару-эль в тот день они были прекрасны, а именно без тебя самого. Я же знаю, что тебе не плевать, ты не из тех, кому плевать. Если ты скажешь мне, что тебе стало все равно после того, что произошло, я все равно ни за что тебе не поверю.
Тило посмотрел на него, хотел было сказать что-то, но тут же оборвал сам себя и задумчиво промолвил совсем другое:
- Битва при Хотару-эль… Славная была битва, если можно считать, что это означает примерно то же, что и безумная бойня, но только еще хуже.
- Так дело и обстоит, - подтвердил Лайош.
О, битва при Хотару-эль! Самый безобразный бой в самом красивом из городов, когда ослепительный мрамор, как в старых песнях менестрелей из тех, что поют королям, почернел от крови и копоти, когда пали башни и не спасли стены метровой толщины, потому что смерть пришла изнутри, а не извне.
Все случилось тогда, когда их Враг, заключенный в одном из городских застенков под присмотром многочисленной охраны, поверженный и безопасный, как они тогда думали, вдруг собрался с силами. И сбежал.
Точнее, нет, не так. Слово «сбежал» означает «исчез незаметно, тайком». Враг прорвался, и сказать, что он прорвался с боем, значило не сказать ничего. Он был один, совершенно один, в городе, где каждый лютой ненавистью его ненавидел, у него не было союзников, но Хотару-эль не помнила таких жертв. Им казалось тогда, что ни одна осада, ни один варварский набег не уничтожил столько людей, сколько убил он один. И еще долго после того, как все кончилось, по углам слышался шепот о демонах и сделке с дьяволом.
Лайош вспоминал о том страшном дне с неизбывным чувством жгучего стыда, потому что знал точно: он мог тогда все прекратить. Он, приехавший в Хотару-эль специально для того, чтобы увидеться с Врагом и, возможно, поговорить с ним, если получится, по-человечески, застал его в тюремном коридоре с окровавленным дрянным стражническим мечом в руках. Тогда на какую-то минуту у него было огромное, просто невероятно преимущество. Что могла сделать эта плохо сбалансированная железка против его прекрасного клинка, подобного стальной молнии? Он легко снес бы Врагу голову, и все бы кончилось и для них, и для… всех. Да, для всех. Но он замешкался. Он, остановленный какой-то безвольной слабостью, каким-то недопустимым порывом, промедлил всего несколько губительных секунд, и Враг проскользнул мимо него в арсенал, одарив торжествующей, довольной улыбкой. И, прежде чем Лайош опомнился и смог что-то предпринять, он завладел своим мечом. А после этого уже никакие силы не смогли бы его остановить.
Он сам доказал это на практике. И ни геометрии, ни физике не снилось столь убедительное доказательство. 
Наверное, Враг хотел не просто убраться подальше – о, его амбиции не стерпели бы такого невнимания к себе – а сделать что-нибудь более подлое. Например, добраться до короля и прикончить его, потом быстро короновать самого себя и без боя завладеть страной, которую пока – только пока - не удавалось захватить с боем.
В общем, как бы то ни было, он беспорядочно передвигался по городу, оставляя кровавый след и отбиваясь (тоже в одиночку) от встречающихся по переулкам вооруженных групп защитников города. А потом, в самый разгар веселья, как и всегда, пришел Гай.
По идее, он должен был всех спасти. Хотя он никогда не был Героем, он всегда приходил и всех спасал, даже когда сам Лайош был бессилен. Но на этот раз что-то у него не получилось.
Тило появился на городской стене как раз в тот момент, когда Враг – их общий Враг – вытаскивал свой меч из грудной клетки его брата.
Позже выяснилось, что они оба, Гай и Тило, проездом находились рядом, в милой деревушке Элани. Гай зачем-то отправился в город, оставив Тило дожидаться его, но тот дожидаться не стал. Наверное, почувствовал что-то. Они ведь, кузнецы и кошки, всегда так.
Наверное, тогда Тило думал, что действительно может чем-то помочь. Впрочем, он не очень сильно ошибся.
Воспоминания Лайоша о тогдашних событиях были больше похожи на дурной сон, быстрый, сумбурный и нескончаемый, нежели на воспоминания, но реакцию Тило на то, что он увидел, когда пришел, он помнил ясно.
Сначала он, бледный, как бумага, застыл статуей и просто смотрел на убийцу широко раскрытыми глазами. А потом, задыхаясь, очень тихо и отрывисто сказал: «Джош, да как… к-как ты мог?», вдруг шагнул вперед и ударил Врага по лицу. По-женски, ладонью, не кулаком, так что получилось звонко, но ненависти в этом ударе было больше, чем мог вместить человеческий разум.
Тило, безоружный, беззащитный, был до сих пор жив только потому, что Враг не ожидал от него такого.
Пока он стоял и пытался понять, что именно посмел сделать этот жалкий мальчишка, даже не думая поднимать меч, Тило улыбнулся Лайошу, по-дружески взял Врага за плечи и спиной вперед шагнул за край стены.
Они падали вместе. Даже если бы Тило умер, он не разжал бы своей железной хватки и не отпустил бы Врага. Высоту стены можно было приравнять к семи этажам обычного дома. Внизу был деревянный навес, который они пробили, и булыжная мостовая.
Когда Лайош, не помня себя от ужасных предчувствий, буквально слетел вниз, место их падения уже окружили вооруженные люди. Там были обломки и кровь, а Враг стоял. Он еще мог стоять. Это и в самом деле было ненормально. Он просто физически не мог уцелеть настолько, чтобы сбежать.
Но он сбежал. Куда-то прочь от города, в леса. Почему-то его никто не стал останавливать, хотя у него – вот просто так, на взгляд – в двух местах была сломана рука, да и без сотрясения мозга, не говоря уже о травмах внутренних органов, он вряд ли смог бы отделаться. Впрочем, никому бы и в голову не пришло никого винить за оправданный страх.
Тило повезло меньше. У него было в куски раздроблено плечо, сломаны запястье и два или три ребра, не говоря уже о таких мелочах, как пальцы и переносица. Он выжил каким-то чудом, попав к очень опытным травникам, заинтересованным вообще в его дальнейшей судьбе и в частности в том, будет ли она вообще, или что-то вроде того. Лайош не знал – тогда он уже отправился в погоню за Врагом, хотя бросать Тило ему совсем не хотелось, и не смог, как мечтал, дождаться того момента, когда жизнь кузнеца будет вне опасности, и накричать на него, назвать чертовым идиотом и, возможно, даже побить. Чтобы больше неповадно было пытаться умереть.
Известие о том, что Хотару-эль пала, нашло его в пути. Враг сумел сбить его со следа. Лайош был уверен в том, что скоро нагонит его, а тот ушел в сторону, вернулся с армией и занял столицу, да и все вокруг нее тоже.
Естественно, он смог это сделать. Ведь Лайоша он увел достаточно далеко, Гай, его же стараниями, был мертв, а все остальные Воины не стоили – да и, по правде говоря, до сих пор не стоят – и ломаного гроша.
Наверное, для Тило именно это было самым обидным.
Ну, кроме того, что он все-таки остался в живых, конечно. 
Он разливал воду по чашкам, на дне которых уже терпеливо ждали горки мелко нарезанных сухих стеблей. От кипятка поднимался пар, и аромат мелиссы, чабреца и имбиря смешивался с запахом плавящегося метеорита.
- Мне все-таки повезло больше, чем Гаю, - сказал он. – Хотя я ведь не сделал ничего особенно отважного. Скорее даже наоборот…
Лайош ждал этих слов.
- Ты дурак, кузнец, - с некоторой горечью заявил он, просто для того, чтобы душу отвести.
- Хотару-эль, - сказал Тило – просто напомнила мне, что я именно кузнец, а не воин. Ни с большой буквы, ни с маленькой.
- Тебе и не надо им быть, - заметил Лайош.
- Знаешь, - вдруг вспомнил Тило - а ведь он умно поступил, когда, убегая, все-таки забрал меч. Невероятно умно. Другого такого ему уже никто не сделал бы. И даже если бы он нашел где-нибудь другой меч Героя, он ничего не смог бы сделать, потому что металл помнил бы только чужое желание. Именно поэтому твой ему не пригодится… Скорее наоборот. Не понимаю, зачем он его взял.
- Известное дело, зачем - хмыкнул Лайош. – чтобы у меня его не было. Но лучше скажи мне вот что, - предложил он, зябко ежась и выглядывая в темноту за окном. Ему хотелось сменить тему. – А как же все эти мечи, которые наследуют? Вроде того, что нужно вытягивать из камня. Если ты говоришь, что каждый меч – индивидуальность, почему тогда любой, кто его ни возьмет, добьется успеха?
- Здесь вся штука не в том, добьется он или не добьется, - пояснил Тило, подходя и протягивая одну из чашек ему. – А в том, в какой области он будет делать успехи. Здесь получается так, что не меч выполняет желание Воина, а Воин – желание меча. Им рубились десятки человек, он очень многое видел и делал, а значит, накапливал энергию, впитывал сходные желания, пока не стал достаточно силен, чтобы заражать этими желаниями любого, кто возьмет его в руки.
- Но обычно герои с такими мечами делают именно то, что нужно делать, - заметил Лайош.
- Ну да. Именно то, что нужно на тот момент. Это можно объяснить логически. Обычно к наследуемым мечам прибегают в случае, когда враг очень силен и опасен. Какой-нибудь темный Маг, скажем, или великий Воин. Он делает зло. А меч с самого первого своего хозяина – ведь появляются они именно во время войны – жаждет только одного – убить врага, любого. Вот и получается, что если он попадает в руки к хорошим - зло побеждено.
- А если к плохим? – зачем-то спросил Лайош.
- Не знаю, - отозвался Тило. – Пока не попадал. Боги уберегли.
Он поставил свою нетронутую чашку на подоконник и, направляясь к занавеси на стене, сказал:
- Но знаешь, вообще я не поклонник наследуемых мечей. И я никаким образом не поддерживаю мечи, созданные с целью уничтожения ради уничтожения. Поэтому я и стал кузнецом для Героев. Моим оружием, знаешь ли, редко убивают. Десяток раз в сравнении с тысячью, павших от меча простого солдата… Нет, мне положительно больше нравится ковать для Героев. После смерти очередного тирана я могу утешить себя тем, что рано или поздно это нужно было сделать, и все. Сейчас в ходу те грубые и простые игрушки для Воинов, что способны впитывать только самое прямое, самое сильное желание и слепо идти напролом. Но настоящее оружие, то, в которое я с детства так влюблен, совсем другое.
Он взялся за край занавеси и с легкой улыбкой предложил:
- Ну что, хочешь увидеть то, что немногим дано видеть?
У Лайоша загорелись глаза.
- Он еще спрашивает! – с жаром отозвался он, уже догадываясь, что его ждет, и предвкушая что-то очень важное.
Тило засмеялся и отдернул ткань в сторону. Не всю, только край. Лайош увидел несколько рукоятей, уходящих за ткань, длинное древко и нечто в ослепительно белых ножнах с серебристо-серым узором из переплетающихся насечек, невероятно длинных, словно сделанных для человека двухметрового роста.
Кузнец снял нечто со стены и представил его, держа в руках очень бережно и нежно, словно что-то ужасно драгоценное:
- Это Нётт-линг, - сказал он, и в его голосе на миг проступило что-то очень теплое. - Один из моих самых любимых, хотя мне и нехорошо отдавать кому-то предпочтение. Сделан… для чего угодно, но не для убийства точно.
Он потянул за резную серебряную рукоять с навершием в виде светлой птицы с раскрытыми крыльями – одноручник, машинально отметил Лайош, во все глаза глядя на чудо – и клинок очень легко, почти бесшумно, с едва различимым «ллинг…» на два пальца выскользнул из ножен.
Он сверкал, как снег на вершине горы в ясный холодный день. И еще он был невообразимо прекрасен.
- Им можно пугать издали, потому что одна мысль о том, что случится, когда его вынут из ножен, способна лишить сна, - продолжал Тило, с любовью проводя пальцем по идеально гладкой, отполированной до зеркального блеска стали. – Но еще удобнее использовать его как трость. Он очень мудр, очень чист и невероятно стар. Настолько, что сам выбирает себе хозяина и не пойдет в руки кому попало.
- Твоя работа? – почти шепотом спросил Лайош.
- Что ты, глупый. Моим мечам еще предстоит стать легендой, а этот – сам легенда во плоти. У него был всего один хозяин. Ты представляешь? Всего один. Но он настолько живой, какими другим и не снилось быть после того, как ими порубится полтора десятка Воинов. И знаешь, как он у меня оказался? Мне его передали после смерти его хозяина, потому что больше никто не мог провести с ним поблизости больше суток. Раньше я надеялся, что, когда все это безумие с нашим Врагом кончится, он перестанет скорбеть, и я смогу вернуть его в монастырь Тину-Аэр, так что он всегда будет рядом, если все-таки найдется еще один, кто подойдет ему… Кого он захочет видеть рядом с собой. Однако я уже не знаю. Это так далеко. Да и эти горы…
- Я помогу тебе, - пообещал Лайош. – Я помогу тебе, если ты не будешь справляться, Тило. Ты всегда можешь позвать меня.
- Я и не сомневался, кара Ла. Спасибо.
Он улыбнулся ему, вернул Нётт-линг на стену и взял вместо него тот самый предмет с длинным красным древком, украшенным резьбой, узором из листьев и фигурок зверей. Разглядывая ее, Лайош почему-то подумал, что для общей картины здесь не хватает пестрых перьев. Предмет оказался копьем, копьем из желтоватого металла с широким, зазубренным наконечником, и Тило держал его очень осторожно, одними пальцами и на едва вытянутых руках.
- Тоже очень интересная штука, - сообщил он. – Может быть, даже старше, и по силе, без сомнения, нисколько не уступает. Ну что, знакомо выглядит? Ведь наверняка ты в курсе, что это.
- Не могу вспомнить, - признался Лайош.
- Это копье Охотников, - раскрыл интригу Тило. – То самое.
- Ого. Даже то самое.
- Именно. Хочешь подержать? – невинно предложил кузнец, и Лайошу показалось, что в его улыбке мелькнула искра лукавства.
Однако он этим не озаботился, потому что естественная для мужчин тяга к большим игрушкам, к которым относилось и то самое копье Охотников – о нем он, разумеется, слышал, и не раз, и много всего, даже самого невероятного - одержала верх над желанием о чем-либо думать.
Он закивал, и Тило передал копье, которое Лайош тут же недолго думая радостно цапнул обеими руками. Древко словно само легло ему в ладони.
… Пахло Зверем.
Кровью, потом, шерстью.
Вокруг было темно и мокро. Возможно, это был лес, возможно, подземелье. Лайош не знал. Он знал только, что Зверь рядом. Что скоро на него понесется тонна клыков, когтей и шерсти.
Он оглядывался, сжимая копье в руках. Можно было бы сказать, что он делал это так, будто бы от копья зависела его жизнь, потому что она и в самом деле зависела от копья.
У него были идеальные зрение, обоняние и слух. Он слышал каждый шорох в темноте и знал, что скоро придет время, а когда оно придет, медлить будет нельзя. Это Танец, знакомый и Охотникам, и Героям – Танец, из которого нельзя выйти, если однажды начал, Танец, в конце которого остается кто-то один, и еще неизвестно, кто останется, а кто упадет.
Что-то хрустнуло сбоку. Он резко повернулся. Он двигался безупречно быстро, но все равно опоздал.
Сначала он увидел два горящих безумием загнанного хищника глаза, на какую-то упоительную, бесконечную долю секунды их взгляды встретились, а потом Зверь прыгнул из темноты, прижал его к земле…
Лайош не почувствовал боли, которой обычно сопровождается смерть. Вместо нее был запах имбиря.
Их Танец кончился.
- Н-ничего себе, - только и выговорил он, отдавая копье обратно.
- Видел бы ты сейчас свое лицо, - весело фыркнул Тило, вешая копье на место. – И ведь это еще цветочки. Вот был бы ты Охотником…
Лайошу даже представить было страшно, что бы он увидел, будь он Охотником, а не Героем.
- Оно тоже ждет своего часа. И честь передать его одному из Охотников досталась лично мне. Что ж, я думаю, это будет нескоро. Еще не рожден тот самый Зверь. Но все же…
  Занавеска снова задернулась, словно закрылась дверь в другой мир, однако того, что увидел Лайош, ему хватило бы на всю жизнь. Эх, хорошо иметь друга-великого кузнеца.
Но все-таки интересно, Джошуа видел все?
Просто у него рука не поднялась что-то украсть. Зато хватило хладнокровия и подлости вот так просто вечерком зайти к Гаю и попросить его: «Слушай, друг, а сделай мне меч».
- Такие вещи имеют свой характер. Они как раз не подчиняют. Они находят душу, желающую того же, что и они – всего одну из тысячи или даже больше. Потому что столь неуклюжее орудие, как человек, сам не знающий, чего хочет он, а чего его оружие, им не нужно. А есть еще молот, и это уже совсем отдельная тема.
- Молот? – не понял Лайош.
- Именно. Кузнечный молот. Среди предметов из металла, не только оружия, но и всякой утвари, он пользуется наибольшей властью, ибо именно он решает, чем железу быть – мечом, подковой или еще одним молотом.
Тило приблизился к наковальне и принялся внимательно оглядывать лежащую на ней заготовку. Это было что-то широкое, как топор, и длинное, словно меч. Наверное, двуручный палаш из тех, что должны быть выше своих обладателей, догадался Лайош. Как-то раз он видел мальчишку лет семнадцати, очень ловко размахивающего похожим. Из него выйдет хороший Воин, не подчиняющийся законам физики. Что ж, миру нужны и такие.
- Он почти готов, - поделился кузнец своими наблюдениями. – Осталось только заточить и добавить рукоять. Это самое легкое. Вахо сделал его почти полностью сам. Он не может закончить только потому, что его руки не приспособлены для мелкой моторики. А это наше упущение, не его. Не знаю, почему все говорят, будто големы не могут учиться.
- Да я вообще надивиться на него не могу. Вахо даст фору любому деревенскому кузнецу, а эти ребята тоже не лыком шиты. А он ведь не подковы клепает, а мечи. Все-таки тонкая работа. И где ты взял такого?
- Гай сделал его для меня, когда я был еще слишком мал, чтобы поднять нормальный молот. Он часто говорил, что сразу увидел во мне талант оружейника, больший, чем его, и не хотел упускать время - Тило тихо усмехнулся. - Мы не стали его уничтожать – вдруг пригодится, И, как видишь, пригодился.
- Когда ты вообще начал ковать? – задал Лайош вопрос, интересовавший его уже давно. – Сколько я себя помню, ты ковал все время. Ты был вот таким мальчиком, - он показал уровень на высоте примерно метра над полом – и все равно все вокруг удивлялись, какие хорошие замки и петли ты делаешь. Гай тоже, конечно, работал тут, но меньше и реже, хотя он был старше.
Он часто вспоминал, как раньше, в далекие мирные времена, они втроем – он, Тило и Джош – сидели здесь, в этой самой кузнице, где тогда ему – не то что теперь – был знаком каждый уголок и название каждого инструмента, ждали возвращения Гая, пили чай, и те, кто приходил сюда за чем-то железным, каждый раз удивлялись: «какой маленький кузнец!». Время бежало, прошло десять лет, Тило начал делать мечи вместо чайников, к нему приезжали Воины и даже Герои, но слова, слетающие с губ посетителей против их воли, оставались неизменными. И, наверное, такими же останутся навсегда. Может быть, даже переживут их обоих.
- М-м, - задумался Тило. – Лет, наверное, с одиннадцати или около того. Правда, я тогда этим серьезно не занимался, а как сейчас – если ковать, то что-нибудь по мелочи или телом Вахо… Ощущение, ты знаешь, не из приятных, - сообщил он и поежился. – Когда твои руки сделаны из железа, и ты не можешь поворачивать голову – это совсем не здорово. К тому же его сознание…
- У Вахо есть сознание? – удивился Лайош. – Он же голем.
- Голем, - согласился Тило. – Однако сознание у него точно есть. Во всяком случае, что-то похожее. И иногда становится жутковато. Но в общем работать можно, - подвел он итог. – Хотя я все равно не знаю, что буду делать, когда совсем потеряю возможность действовать правой рукой, - признался он, отведя взгляд. – В быту переучиться на левую, ну, чтобы писать там и для всяких других мелочей, было достаточно легко, но работать ей я не смогу… Уже проверено.
Для него все вокруг мелочи, подумал Лайош, все, что не относится к работе. А еще он заботится о судьбе каждого из меча больше, чем иной родитель беспокоится о будущем своего ребенка. И знает все до последнего по именам, историям и хозяевам. Что ж, хорошее мировоззрение. В самый раз для того, кто делает свое дело без малейшего преувеличения лучше всех. Наверное, если ты знаешь, что чувствует сталь, ты просто не можешь быть плохим кузнецом…
- А ты не думал о том, чтобы взять ученика? – предложил он. – Это бы тебе вполне подошло.
- Где его найти? Ведь вокруг одни враги.
Он помолчал немного и добавил:
- К тому же в наше время так мало людей, не считающих разговор с кухонным ножом чистой воды безумием…
После этого они почему-то разговаривали очень мало. Лайош вспомнил про чай, уже почти остывший, и пил его, вдыхая слабеющую мелиссу, Тило занимался формой для его будущего меча – она, длинная и довольно узкая, была сделана из смеси глины с песком, и Лайош никак не мог вообразить, что от немыслимого жара она тут же не рассыплется на кусочки. Однако кузнец, разумеется, знал, что делал. За окном мирно текла густая, черная ночь.
Наверное, там было очень холодно, и Лайош поблагодарил небо, что хотя бы одну ночь он может не спать в мокрых от росы кустах.
Уже ближе к утру Тило сходил за своим железным помощником – интересно, Гефест рядом со своими подмастерьями смотрелся так же забавно? - и поручил ему вынуть тигель из печи, настолько горячей, что никто, кроме голема, не смог бы подойти к ней без вреда для себя. Лайош наблюдал за всем этим со стороны. Помочь он ничем не мог, а путаться под ногами не хотелось.
Вахо вылил расплавленное железо в форму. Оно сияло так ярко, как и подобает светить звезде.
Что было дальше, Лайош не помнил, потому что заснул. Если бы его тело спросило у него разрешения, он не согласился бы. Ему было бездумно интересно, что же произойдет дальше. Но он добрых трое суток не смыкал глаз, пробираясь по земле, где любой встречный мог ощутимо приблизить его смерть, причем по большей части делал это холодными, темными и ненастными ночами, а теперь опасность исчезла, вокруг него стояли тепло и тишина, значит, можно было и отдохнуть, это разумно – так рассудил его мозг.
Кажется, он видел сон.
И в его сне было предвкушение Танца.
Когда Лайош снова открыл глаза и поднял голову с оконной рамы, на улице было темно, и сначала он не смог сообразить, темно там все еще или снова. Вероятно, было снова, потому что комната освободилась от громады Вахо, а Тило, сидящий на краю наковальни, коротко пожелал:
- Здравствуй, Ла.
Таким нехитрым оборотом он заменил «доброе утро», потому что утро Лайош безнадежно проспал.
Он потянулся, повел плечами, подивившись, как хорошо можно выспаться на дружеском подоконнике, хотел было ответить и вдруг увидел.
На верстаке, идеально чистом (что в целом не свойственно для верстаков), лежало то, ради чего и в самом деле не жалко было продать душу.
Идеально прямой. Ужасно острый. С крестообразным эфесом, загнутым к лезвию и похожим на два кривых плоских когтя. С полутораручной рукоятью, позволяющей вести бой хоть на ходулях, увенчанной простым навершием в виде приплюснутого слегка вытянутого ромба, усеченного с одного конца. Блестящий, как нефть, и совершенно черный, черный от кончика лезвия, плавно расширяющегося к основанию, до крайней точки рукояти, отлитых в одной и той же форме без единого шва, без единого места соединения.
- Это, конечно, не Экскалибур, закаленный в дыхании последнего из драконов, - сказал Тило, словно оправдываясь – но, я думаю, и звезда достаточно хороша… Даже более чем хороша именно для такого меча, что нужен тебе. В общем, это… самое лучшее, из всего, что я когда-либо делал.
Лайош немного посидел неподвижно, неслышно спрыгнул на пол и медленно, очень медленно подошел к столу. Потом так же медленно и осторожно протянул руку. Нет, это сон. Сейчас он захочет его коснуться, и все исчезнет. Так всегда бывает, потому что это сон.
Ничего не исчезло. Металл был гладким и холодным на ощупь. Лайош, замирая от благоговения, страха и счастья, поднял клинок – свой клинок - и почувствовал, что для его рук он почти ничего не весит, потому что неотделим от них.
Он вдохнул, потом выдохнул, потом снова вдохнул. Попробовал ногтем острие. Провел по всей длине лезвия, лежащего плашмя, ладонью. Закрыл глаза и потерся об него щекой.
- Рюнён перед тобой суть одноглазая резчица по жести, кузнец, - с чувством сказал он. - Пока ты можешь делать такие вещи, тебя нельзя жалеть. Тебе надо завидовать черной завистью.
Тило слабо улыбнулся, и Лайош вдруг заметил, что он бледен, а под его усталыми глазами пролегли тени.
Он работал почти сутки без перерыва, и никому, кроме него самого, неизвестно, сколько сил он потратил на эту работу.
Что ж.
Даже на вид. Даже на запах. Даже на ощупь, всего на одно касание. Оно, безусловно, стоило того. Стоило каждой секунды ожидания, стоило каждого его шага по сожженной земле, стоило каждого дня скорби. Нет, не так. Оно стоило гораздо больше.
- Ну что, твой? – просто спросил Тило.
Лайош кивнул. Он был не в силах выпустить меч из рук.
Ему даже не нужно было давать имя. Он и без того не был обычной железкой, которую берешь за один конец, а другим тыкаешь во врага.
- Значит, я все-таки не зря шел за этой звездой на край света, - сказал Лайош. – Через горы Тину-Аэр и через Большой лес, дорожа каждым днем, загоняя лошадей. Он мой. Это подходит, Тило. Хотя никакое серебро уже не возьмет ту тварь, на которую охотимся мы с тобой, это подходит.
- Это хорошо, - кивнул кузнец. В его голосе звучало удовлетворение.
Он больше не улыбался.
И вдруг спросил:
- Ты ведь хочешь убить его, так?
- Да, - ответил Лайош. – Я хочу убить его.
- Хорошо, - спокойно промолвил мастер. – Это очень хорошо, потому что иначе мне вообще нельзя было бы касаться этого меча.
- Это твоя месть? – осведомился Лайош.
О, утверждать, что настоящий мужчина выше мести и приводить цитаты из Библии он стал бы в самую последнюю очередь.
Скорее, он вспомнил бы, что месть – блюдо, которое следует подавать холодным или что-нибудь в том же духе.
Тило имел полное право мстить. Более того, он имел намерение мстить и возможность мстить. А значит, месть свершится. И это случится скорее рано, нежели поздно.
- Да, - сказал он. – Око за око. Брат за брата.
- Тогда получается, - тихо отозвался Лайош, поглаживая пальцем острый край своей звезды – что ты мстишь мне, а не ему.
- Мстят обычно тому, кто в конце концов остается в живых.
Они помолчали.
- Как хорошо, что ты не мой враг, Тило. Я бы тебя боялся.
- И правильно делал бы, кара Ла.
Наступало время уходить.
Лайошу не хотелось вот так вот убегать сейчас, в торжественный и противоречивый момент, когда надо было еще поблагодарить кузнеца за то, что он сотворил невозможное и волшебное, попросить прощения за то, что он снова остается совершенно один, отойти от состояния эйфории, в конце концов. Но время не терпело, и что-то словно толкнуло его и шепнуло в его голове: «Ну же, что ты здесь делаешь до сих пор?»
Лайош послушался его и сказал:
- Мне пора. Сейчас ночь, то есть самое время делать ноги, и я не хочу терять времени.
- Хорошо, - кивнул Тило. – Иди. Я уверен, ты сможешь добраться до наших без особых приключений. Этот меч… Чтобы не хвалить себя, скажу только, что с ним от руки простого солдата или охранника ты не умрешь. Так что сможешь привыкнуть к нему еще по дороге. Охотников тоже можно не бояться, хотя теперь и они не на нашей стороне. Но вот с нашим Врагом… я не знаю, как там получится. Его меч ковал Гай, и, если только я не стал немного лучше, чем он, то…
- Разумеется, стал, - уверенно заявил Лайош. – Ты лучше всех, кузнец. Даже не сомневайся.
Тило проводил его до двери и, уже стоя в проеме, ярко освещенном сзади, попросил, кусая губы:
- Перед тем, как… В общем, когда вы… когда вы встретитесь, скажи Джошу, что я… В общем, неважно, - он мотнул взлохмаченной головой. - Забудь.
Лайош оставил это без комментариев, догадываясь, что сейчас творится в этой темноволосой голове, и велел лишь:
- Не высовывайся. Просто не ищи неприятностей, слышишь? А я быстро разберусь там и вернусь освобождать нашу страну. Я не хочу, чтобы ты простаивал без работы из-за этих дурацких патрулей на дорогах. Да и наши ребята уже стонут, что соскучились по тебе.
Он отлично знал, что уехать отсюда кузнец не мог, и даже знал, почему. Ни один мастер в здравом уме не бросит свои инструменты, иначе восстанавливать весь набор придется не один год. А ведь у Тило есть еще и голем, а такого не спрячешь, но и оставить его здесь нельзя. А оставлять на территории врага самого Тило еще хоть сколько-то долго Лайош не хотел.
- Я в своей жизни не видел Танца красивее, - проговорил мастер. - Я думал, что это Танец Гая, или мой, или чей угодно, но я даже подумать не мог, что…
Он прямо посмотрел на него и неожиданно весело улыбнулся.
- Постарайся закончить его так же красиво, как и начал, кара Ла. Что бы и как у вас там ни было.
Это было лучшее пожелание.
И ему суждено было сбыться.
Он уже давно оплакал Джошуа. А значит, теперь чувств не останется. Не останется огромных армий, магии, обманов и нечестных приемов. Будет только Танец, Танец и они вдвоем.
И уже сразу ясно, кто останется в конце, а кто упадет.
Потому что как бы сильно ни было желание Врага, оно не сможет победить желание Тило вместе с его собственным желанием, как простая сталь не может спорить со звездой.
Что ж. Он убьет его красиво… только в память об их прошлой дружбе, большой и светлой. Только в память о чести, которую Враг потерял в Хотару-эль, убив кузнеца его же мечом.
Никто, слышите, никто на всей этой земле не смеет обижать лучшего в мире мастера.
Меч висел у Лайоша на бедре. Иногда он не мог удержаться, опускал руку и под плащом касался рукояти кончиками пальцев.
По какой-то непонятной причине ему казалось, что прошлой ночью, или, может быть, сегодня днем произошло что-то очень важное, и теперь он сможет жить вечно, если сам того захочет.
И этой Звезде суждено освещать его путь, отныне и вовеки.
24 октября 2010 года
Северодвинск
Машино кресло – диван – Машино кресло

0


Вы здесь » Коты-воители. Мир после войны. » Эть! » Эть в квадрате


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2016 «QuadroSystems» LLC